Фронтир

Не желающий таять местный снег мягко скрипнул под широкими ступнями. От умиротворённости звука отчаянно защипало в носу. Я, видимо, окончательно отвык слышать что бы то ни было, кроме грохота, рёва, визга и крика.

Настроение подскочило до неведомых высот, и я тут же буквально вприпрыжку понесся к Капитанам, туда, где на краю покрытого сажей пятна были видны остовы их машин.

Ещё больше я обрадовался, увидев следы чужого «защитника», ведущие в сторону одного из ближайших ангаров. Следы странные, слишком глубокие – даже скрытый под не убранным снегом бетон был заметно продавлен.

Что это у Капитана такой «защитник» тяжелый, почти как у бронепехов. И где Второй?

Ничего. Теперь найдётся. Самое плохое позади. Прорвёмся.

В совсем уже приподнятом настроении я ворвался под крышу огромного пустого здания, и…

Сердце оборвалось, крик радости замер на губах, а желудок судорожно дёрнулся вниз.

Только теперь я сообразил, что значили те глубокие следы.

«Защитник» Капитана Ковальского держал на вытянутых руках то, что осталось от Капитана Алохаи.

Ног не было, одна из армированных «рук» держалась на остатках изжёванного экзоскелета. Чудовищная вмятина на груди обнажала покромсанные куски биосьюта.

Капала кровь пополам с техническим гелем.

Малые сервомехи осторожно освобождали то, что осталось, от мёртвого уже н-фазного хлама внешней оболочки. Сверкнула пика нейтринного конуса и деформированная бронеплита упала на покрытый изморозью пластик.

Как же так.

Джон умирал.

Я сумел при помощи Отрядного извлечь его из остатков «защитника», обработанные лазерным коагулятором ткани перестали кровить, но толку всё равно было мало. Отказывали почки, печень, на очереди было сердце, пропитанное не вовремя насытившей ткани химией. Микронасосы в центральной кровеносной продолжали поддерживать насыщение крупных органов залитой фторорганикой кровью, но долго ему так не протянуть. Нужен госпитальный бокс и, я подумал об этом без привычного содрогания, регенерационный саркофаг.

Который остался где-то там, далеко, и между ним и нами троими лежала тысяча километров чужой земли.

– Джон, ты будешь жить, запомни это.

Он словно нехотя повернул ко мне голову. Посмотрел, не говоря ни слова. Откуда у него эти страшные морщины? Кожа стала словно прозрачный пергамент, синева просвечивает, каждая жилка как на ладони. Взор оставался ясен, но на дне глаз уже зияла отрешенность.