Точка перехода

– Ну как, накопал чего-нибудь? – поинтересовался Михаил, стягивая с плеч куртку.

– Не слишком, – отозвался тот, забрал куртку и повесил на вешалку в прихожей. После чего повернулся и толкнул дверь в комнату.

Стандартные малогабаритные квартиры имеют множество недостатков, но только одно достоинство – в них все близко. Один шаг – и ты уже в комнате, еще пара шагов – и вот уже кухня.

– Всегда хотел спросить, – начал Михаил, усаживаясь на тахту и оглядываясь по сторонам, – а зачем здесь столько зеркал?

– Да так, есть причина, – уклончиво усмехнулся Седой.

 – С чем пришел?

– Да дело одно. – Михаил солидно насупился. – Я про ту монету, ну, про которую просил тебя в компьютере покопаться, одному парню рассказал. Он ее как раз этим, как его… пантаклем и обозвал. Так вот, у него есть одна проблема. И он хочет насчет нее с тобой перетереть.

– Тетрадка? – спокойно спросил Седой.

Михаил вытаращил глаза:

– А ты откуда знаешь?

Седой не ответил, только задумчиво потер подбородок.

– Знаешь что, скажи ему, что мы готовы ему помочь.

– Кто «мы»?

Седой усмехнулся:

– Сейчас расскажу. Но прежде запомни: мы готовы ему помочь. Но взамен требуем абсолютного повиновения. Он должен нам полностью подчиниться. И делать только то, что мы ему скажем. Понятно?

– Ну да.

– Скажешь ему это от моего имени, – на первый взгляд несколько невпопад уточнил Седой. – Теперь насчет «мы». – Он замолчал и отвернулся.

Миша еще некоторое время молча сидел на диване, ожидая продолжения, потом нетерпеливо спросил:

– Так что там насчет «мы»?

Седой развернулся к нему и уставился прямо в глаза взглядом, от которого у Мишки тут же взмок лоб и по спине побежали мурашки. А затем произнес спокойно и как-то обыденно:

– Дело в том, что мы — не люди.

Михаил замер. Несколько мгновений (или минут – ориентацию во времени он в этот момент потерял совершенно) Мишка сидел, ошарашенно пялясь на своего соседа.

В то, что тот сказал правду, он поверил сразу. Окончательно и бесповоротно. Причем эта вера никак не была связана с логикой. Скорее с ощущениями. Ну не мог человек так смотреть. И так говорить. И вообще, от всей вроде как давно знакомой фигуры Седого в этот момент ощутимо повеяло абсолютной чуждостью. Чем-то совершенно нечеловеческим. Это длилось, длилось, длилось… а затем прошло. Так же внезапно, как накатило.