Мошки в янтаре. Скуй мне панцирь ледяной. Черный пепел, красный снег. Ключ

Коснулся худыми узловатыми пальцами струн, так, как касаются на заре личика нежно любимого дитя, будя его. Старческий голос задребезжал надтреснутым медным бубенцом, слишком тихим, чтобы его расслышали в глубине зала.

Зараэль услышала. А, услышав, повернула голову и замерла, не сводя с певца глаз. Слова были немудры, да и исполнение оставляло желать лучшего. Но было в песне что-то, что заставило южанку с напряженным вниманием вслушиваться в каждую новую строчку. Звуки музыки, извлекаемые бродячим певцом из старого инструмента, всколыхнули в её душе образы утраченного прошлого.

Приголубь меня, Зима,

Не серчай напрасно.

Для меня лишь ты одна

Мила и прекрасна.

Перед глазами возникло неподвижное лицо магистра, искаженное страданием. Его белые волосы, спадающие на поникшие, придавленные тяжестью камня и поражения, плечи. Ей так нравилось перебирать эти шелковые пряди, отдыхая у него на груди.

Скуй мне панцирь ледяной

В кузнице у стужи,

Плечи слабые укрой

Льном морозных кружев.

Рыхлые холмики, наметенные начинающейся пургой у разбитой стены Олломара. Припорошенное снежной крупой лицо Астида, белое и холодное, навеки запомнившееся в ало-черном контрасте.

Белый плащ мне подари

На подкладке снежной,

Острой льдинкой на груди

Заколи небрежно.

Яркий красный высверк под поваленными колоннами, и бесстыдно обнаженный ужас на черепе Улле. Закрошенный мелкими осколками пол, а на нем – неподвижная фигура Иннегарда, широко разметавшего безжизненные руки.

Молоком от звездных стад

Ты меня попотчуй.

Пригласи в свой дивный сад

Вьюжной зимней ночью.

И снова – Гилэстэл. Светлые глаза, мягкие губы, пьянящее тепло тела. «Разве я говорил, что люблю тебя?» – надменно. «Ты нужна мне, Зараэль» – проникновенно. «Я люблю тебя, меа пития аранэль!» – нежно, в последний раз. Самый последний.

Подари мне мой приют,

Дом в земле остылой.

Дом, который назовут

Хладною могилой.

Перстень, зажатый в кулаке, еще хранящий тепло его пальцев. Распахнутое окно в сад и тающие в глубине заснеженной аллеи фигуры всадников. Удаляющиеся от берега корабли, боль, бессилие и одиночество.

Буду петь там о любви

Я хозяйке нежной.

А весной из губ моих

Вырастет подснежник.

Всхлипнули струны, и певец замолчал. В трактире повисла тишина.