Тот, кто не отбрасывает тени

Однако когда Лара начала расспрашивать о своих родителях – кто они были, какие, – внезапно ни старушка, ни кто другой не смогли ей рассказать практически ничего. Как будто у всех память отрезало. Как будто родители Лары, ее семья были призраками, не существовали по-настоящему.

Вырвавшись из картинок прошлого, Лара в который раз вонзила ногти в тоненькую щелку между двумя половинкам медальона, пытаясь его раскрыть. Вдруг там внутри – портреты ее родителей? Люди ведь часто хранят портреты в медальонах, верно? Вот бы узнать, на кого из двоих она похожа – на отца или на мать! Оба они были темнокожими или только кто-то один? Может, у ее мамы были черные непослушные кудряшки, как у нее? Иногда она для успокоения пыталась представить их обоих, как если бы они были все еще живы, закрывала глаза, сосредотачивалась – и почти что чувствовала, как они ее обнимают.

Но возвращаться в реальность из этих фантазий было так больно, что она в конце концов от них отказалась.

Медальон, конечно же, не поддался.

Да он никогда не поддавался. Лара только в очередной раз сломала ноготь. Она выругалась и запустила медальоном через всю чердачную комнату, и он в полете успел удариться о целую кучу старого реквизита, а потом срикошетить и улететь не пойми куда.

На Лару резко накатила паника.

Она вскочила с кровати и начала метаться по чердаку, отбрасывая весь хлам, который оказывался у нее на пути – деревянные декорации, веревки какие-то, коробки, сундуки, – и сердце ее обмирало от мысли, что она могла потерять свой медальон.

Ох, ну слава богам, вот он наконец – валяется на куче старых драпировок! Лара подхватила его и прижала к груди.

– Прости, – выдохнула она. – Я больше никогда так не сделаю. Клянусь.

Усталость долгого дня взяла над ней верх, и девочка забралась на свое ложе и заснула, крепко прижимая медальон к сердцу.

Белый ведун

Сердце ведуна по имени Две-Восьмерки колотилось как бешеное, когда он тихонько выбрался из кровати в тихой темноте дортуара.

Это было длинное, унылое, узкое помещение с голыми стенами, вдоль которых стояли по двадцать пять коек с каждой стороны, то есть в целом пятьдесят. В сорока девяти койках из пятидесяти спали прочие Белые ведуны.

Две-Восьмерки огляделся, старательно всматриваясь в темноту. Единственный свет проникал в помещение из высокого окна в самом конце дортуара. Тишину нарушали только посапывание его спящих собратьев и отчаянное биение его собственного пульса.