Неоафины

Артур с Сашей, отковыряв, пожалуй, уже половину краски со стены, прикидывали возможные варианты развития событий:

– На эксперименты какие-нибудь отправят, – сказал Артур.

– Да ну, это навряд ли, – лениво отверг предположение Саша.

– Почему же? Как раз-таки самое то. Сильные особи и всё такое.

– Может мы им дороги чем-то? Может мы публику завели, может нас выгоднее показывать? – Саша как будто даже гордился тем, что из них получились отменные гладиаторы.

– А может всё проще? Может они просто-напросто не знают, что с нами делать? Вот приезжают у них одноразовые пленники, а тут РАЗ! И выжили! И пойди, догадайся, что с ними делать.

К молодняку не засадишь – научат чему-нибудь ещё. Убивать жалко – деньги же. Вот на эксперименты, это да-а! Есть смысл, – и Артур, удовлетворенный собственной логической цепочкой, закинув руки за голову, оперся спиной на стену.

– Да отстань ты со своими экспериментами! Хочешь экспериментов, иди, попросись, только без меня, – небрежно отбрыкнулся Саша.

Друзья перечисляли способы своего умерщвления так, будто бы речь шла не о них, а о дичи на суп. Однако сардонические ухмылки постепенно сменялись нервным смехом, тот молчаливой тревогой, и наконец, оцепенением, стеклянными глазами, уставленными в пустоту.

Дверь камеры осветилась бледным красным светом, предупреждая об опасности любого, кто решит подойти к ней во время открытия. Через минуту она откатилась в сторону, и внутрь втолкнули Аббаса.

За те пару дней, что Артур не видел его, тот сбрендил ещё сильнее – насквозь проплаканные глаза прятались за мешками век на лице, чьи мышцы меняли гримасы, создавая одна другой испуганней и жалостнее. Полусогнутые руки и ноги готовы были в любой момент сжаться вместе с туловищем в калачик.

Омар позвал несчастного к себе, но Аббас не отреагировал. Ещё не понимая, почему его игнорируют, главарь арабов повторил свой призыв строже, прикрикнув в конце фразы. Новичок повернулся к нему, показав лицо, полное страха и отчаяния, но так и остался стоять на месте, беззвучно плача.

Поняв, наконец, что тот уже не разбирает своих и чужих, Омар сам встал с матраца, подошёл к тут же сжавшемуся Аббасу, приподнял его над полом и отнёс к лежакам. Затем, повернувшись к соплеменникам, он эмоционально выругался, потребовав воды и еды для бедолаги. Тот же, услышав громкий голос главаря арабов рядом с собой, лишь сильнее сжался в комок.