Мужские игры

– Да чему радоваться-то? Что денег сделал? – Флоровский, стремясь увильнуть от неудачно начатого разговора, схватил знаменитую пепельницу в форме возлежащей нимфы, растроганно покрутил. – Надо же, цела.

– И будет цела, если лапать перестанешь, – отобрал пепельницу Забелин.

– Стало быть, для науки закончился, – тяжело заключил Мельгунов. – А насчет денег, так здесь положение такое, что для многих их наличие уже и есть счастье. Только вам обоим, как понимаю, знать об этом недосуг.

Раздался телефонный звонок. Мельгунов было приподнялся, но из прихожей послышалось: «Юра, я подниму», – и он остался на месте.

– Майя Павловна все такая же, – улыбнулся Забелин.

– Какая?

– Бодрая.

– Бодрится больше. Левая половина отниматься начала.

Мельгунов оглядел смущенного Забелина.

– О вас не спрашиваю. В газетах мелькаете, на телеэкранах – как это на новороссе? – тусуетесь. Так что знаю, чем занимаетесь, – рынки, как теперь говорят, окучиваете.

– Что так недобро, Юрий Игнатьевич? – расстроился Забелин.

Как-то не залаживалась встреча, много раз представляемая им. Не было прежней близости. Положим, к нему-то Мельгунов по неведомой причине охладел много раньше. Но Макс… Сиятельный Макс даже после отъезда, поразившего Мельгунова, все-таки оставался в любимчиках. И тоже не ощущалось прежнего тепла. Он видел, что чувствовал это и Максим. И, привыкший блистать в обстановке обожания, тоже испытывал явную неловкость.

– Недобро, говоришь? – От подзабытого мельгуновского тона оба визитера зябко поежились. Когда на каком-нибудь совещании, конференции или – прежде – парткоме начинал Мельгунов говорить вот так – тихо, будто первое, обманчиво легкое дуновение пришедшей бури, – человека, к которому он обращался, охватывал озноб. Потому что многие – и справедливо – полагали, что пишет академик Мельгунов, что говорить, основательно, но выступает – уничтожающе-блестяще.

Потому как из работ своих – точных, лаконичных, выверенных – выжимает он главное, что и составляет суть мельгуновскую, – страстную, обжигающую противников насмешливость.

Забелин нередко сравнивал его с другим, в чем-то очень похожим человеком – Второвым. Но если Второв был испепеляющей, пышущей жаром лавой, то Мельгунов – едчайшей, прожигающей кислотой.

– Недобро! – с нажимом повторил Мельгунов. – Без меня добреньких хватает.