Дату смерти изменить нельзя

Давно уже он не испытывал такого сильного похмелья. Сильного и продолжительного.

Бондарь отложил просмотренную папку вправо, прикидывая, которые сутки пылают столицы, горят трубы и пересыхает глотка, обильно смоченная накануне вечером. Точно вычислить не удавалось, но даже приблизительный подсчет давал обескураживающий результат. Не больше трех, но и не меньше двух недель… С того самого дня, когда стало окончательно ясно, что живая оперативная работа капитану Бондарю больше не светит, а иной панацеи от тоски и одиночества не существует.

Он превратился в заурядного кабинетного работника, самыми яркими впечатлениями для которого стали ежедневные поездки на метро. Утром – на работу, вечером – домой. В пустую холостяцкую берлогу, где найти себе занятие так же сложно, как в каюте затонувшей подлодки.

Спасите наши души, наш SOS все глуше, глуше…

Будь прокляты все эти медики! Что они понимают в психологии мужчины, дважды терявшего женщин, без которых жизнь не в радость? На чем строились их выводы, когда они выносили свой безапелляционный приговор: «к выполнению оперативных заданий временно не привлекать»? Начальство радо стараться, тут же отстранило Бондаря от важных дел, поручив ему править какие-то бредовые инструкции, составлять какие-то отчеты, рыться в архивных документах и перекладывать папки из одной стопки в другую, слева направо: с утра до вечера: из пустого в порожнее.

Оказывается, толочь воду в ступе – это теперь не просто маета, а научный метод психологической реабилитации! Тогда как насчет околачивания груш и полировки кошачьих яиц? Может, и такую практику завести на Лубянке, господа хорошие?

Тяжелейший стресс, приговаривал полковник Роднин, разводя руками, ничего поделать не могу, но, врачи говорят, время лечит.

Заверения Бондаря в том, что потраченное впустую время вовсе не лечит, а калечит, ничего не меняли. Капитану не удавалось убедить начальника отдела в том, что как раз настоящая работа выведет его из ступора. Его даже близко не подпускали к серьезным делам. Не только на пушечный выстрел, но и на пистолетный.

Это продолжалось с февраля, когда Бондаря выписали из госпиталя. Выписали со сросшимися ребрами и ногой, с зарубцевавшимися ранами, с новехонькой розовой кожей на локтях и коленях. Он был абсолютно здоров, но ему было больно. Поделать с этим было ничего нельзя. Кожа-то новая, а душа – прежняя, выгоревшая изнутри. Сперва выгоревшая, а потом обледеневшая. До вечной мерзлоты.

Такая уж зима выдалась, будь она неладна.