Принуждение к миру

В руках автомат, ноздри раздирает запах пороха, уши закладывает резкий звук разорвавшихся гранат, глаза не успевают моргать от стрекота автоматных очередей и свистящих над головой пуль.

Оставшиеся в живых бойцы рванулись в разные стороны, стараясь занять новые огневые позиции.

Сразу за нами из боя начинают таскать раненных. Привозят полную бэху, шесть человек. Все с пехоты. Почти все срочники. Один обожжен. Просит курить и пить. Прикуриваю сигарету и вставляю ему в губы. С водой сложнее. У второго в руке тонкая щель сантиметров семь длинной.

Перебита артерия. Кровь идет сгустками. Запах у неё такой… свежатины, как в мясной лавке. Третьего несут – ноги перебиты. Четвертый… Четвертому здоровый осколок ударил в грудь, рассек ткани и чуть-чуть не дошел до легкого. Огромная зияющая дыра. Красное мясо. Но парень идет сам – в шоке еще – и легкое, кажется, не задето. Повезло.

Раненых уже перевязали более основательно, каждому вручили сигареты и они теперь, блаженно щурясь от солнца и сигаретного дыма с благодарностью смотрели на своих товарищей, которые вытащили их из этого ада.

Среди разведчиков, рассевшихся вдоль забора, то тут, то здесь вспыхивал смех, слышался неестественно громкий разговор людей, только что перенёсших смертельную опасность. Лица из бледно-землянистого цвета приобрели нормальный цвет и только продолжавшие лихорадочно блестевшие глаза, выдавали внутреннее напряжение.

Под стеной школы лежит солдат. Тело вздулось, голова, грудь и плечи от жары стали совсем черные.

Запах уже очень тяжел. Хорошо, что сегодня еще ничего не ел.

На соседней улице еще один, рядом с очередным сожженным танком. Голова расколота и на неё надет целлофановый пакет – чтобы не смотреть. В перевернутой рядом каске красно-серое. Неподалеку еще тел пять – их по очереди обыскивает какой-то человек, отвернув голову и зажав нос. Достает документы.

Вокруг воняет гарью. И людским страхом. Там, только там, понимаешь, что у страха есть свой запах.

Я почувствовал, как участился пульс, как изменилось дыхание.

Он никуда не бежал, но дыхание, тем не менее, срывалось, как после быстрого подъема по лестнице на двадцатый этаж. Руки начали дрожать. Ладони вспотели.

Стены заходили ходуном – удар за ударом, взрыв за взрывом – посыпалась крошка, загремели фляги, котелки, запрыгали лавки. Вспышки выстрелов заискрились повсюду: веером, снопом, фонтаном огня. Казалось, бетонные плиты не вынесут этой мощи и вот-вот развалятся… Но нет – пока стояли.