Аризона на троих. Семь камней Кецалькоатля

– Я не знала, – в шёпоте Луиситы почудились растерянность и удивление. – Но теперь чувствую… в этом что-то есть.

Боясь дышать, Генри потянулся было к ней губами, но на полпути неожиданно одумался, – напряжённо кашлянув, сел, принялся расшнуровывать лёгкие летние полуботинки.

– Завтра ответственный день, надо выспаться.

Прикусив нижнюю губу, Луисита села позади него, сняла с его волос травинку. Сдерживая непреодолимое желание порывисто обернуться и повалить девушку в сено, Генри стянул с ноги полуботинок, сердито швырнул его в тёмный угол, в котором скребла мышь.

– Совсем обнаглела.

– Кто?

– Мышь, – неустроенно вздохнув, Генри сосредоточенно сдвинул брови.

Нельзя идти на поводу у сиюминутных чувств. Надо думать об Алисии…

Вздохнув с той же интонацией, что и Генри, Луисита стянула с ног лёгкие замшевые сапожки, согнув в колене ногу, растирала руками голую ступню. Боковым зрением угадывая ступню и скользящие по ней руки, Генри мысленно повторял как заклинание: «Об Алисии, об Алисии…»

Но мысли об Алисии получались не радостными: «А что Алисия? Я для неё всего лишь друг.

Она и мужчины-то во мне не видит. Джед – совсем другое дело».

– Холодно, – посетовала Луисита, продолжая растирать ногу, потом вдруг опёрлась локтями позади себя, подняла изящную ногу, целя в Генри вытянутыми вперёд пальцами. – Поможешь? Или у вас на Востоке не принято помогать женщине?

Терзаемый внутренней борьбой, Генри замешкался, но спустя несколько секунд сдался, – осторожно взял в руки её ступню – гладкую, горячую.

Девчонка явно врала насчёт холода, но Генри впервые в жизни готов был мириться с тем, что его обманывают.

Он неторопливо растёр девушке ступню, убаюкивая свою совесть тем, что не совершает ничего предосудительного. Он так успокоил себя этой мыслью, что сам не заметил, как перешёл от ступни к голени.

«В конце концов, в этом тоже нет ничего дурного», – думал он, переходя от голени к подколенной впадине. Когда он скользнул пальцами чуть выше, думать о чём-либо было уже совершенно невозможно.

Только напоследок скользнула ещё фраза из какого-то глупого десятицентового романа: «И он погрузился в сладостный дурман…»

Минут через пятнадцать Генри будто протрезвел – оглядел разбросанную по сену одежду, потянул на себя скомканную рубашку, прикрывая наготу. До него наконец-то достучалось запоздалое раскаяние: «Алисия в плену, а ты развлекаешься с мексиканкой, которую знаешь всего-то полдня».

И вспомнился Байрон.