Гной

Угрозы хватило на несколько лет. Пока однажды полный гноя «обрубок» снова полез в кулак. Игральные карты с «грязными» картинками. Стоило сделать это однажды и его было не остановить. Очередной раз, кажется седьмой за вечер, Лёша заперся в уборной. Держа в одной руке две одолженные карты, второй принялся тешить «обрубок». Вдруг щеколда со звоном отлетела, дверь распахнулась. В туалет влетела разъярённая мать. Стыд почти сразу сменился резкой болью. Она била его ладонями по лицу, голове, спине, выкрикивая что-то о совести, грязи, грехе и еще о чем-то.

Алекс не слышал. Ему было больно и стыдно.

Порочный гной проситься наружу не перестал. И каждый раз, выстреливая его, Алексею становилось больно и стыдно. Стыдно и больно. Это плата за похоть.

Брак со стервой Лилей ничего не изменил. Вернее, изменил, но не в лучшую сторону. Сучка и слышать не хотела о том, что «мараться» дозволительно только для продолжения рода. Она требовала и требовала. Теребила «обрубок», водила им по разным частям тела, вынуждая Алекса каждый раз, терпеть стыд и боль.

После смерти матери, к стыду и боли добавилось свербящее чувство вины. Но Лиле по-прежнему было все равно. Она требовала. И, все чаще и чаще в супружеской спальне звучало словосочетание «вялый лоскуток»

Но откуда это известно амстердамской проститутке? Она ведь даже не видела его вялый «обрубок».

– Еще фру сказала, – продолжила девушка, – тебе поможет это.

Она протянула ему голубую атласную ленту, еще минуту назад служившей ей, обвязкой для волос.

– Придуши меня, – предложила она. – Фру сказала ты должен почувствовать себя главным.

Алекс оторопел. Не понимал, что происходит. Зачем ему ее душить? Но сидящая девушка, ее вытянутая рука, кроткий взгляд, покорность и … и безропотное согласие на все ради секса с ним, насаждали ему ответ прямо в изуродованное подсознание.

– Это нужно не только тебе, – умоляюще прошептала девушка. – Это нужно мне. Фру просила так сказать.

Последнюю фразу Алекс не расслышал. Он набросился на девушку. Понимание того что, шлюха полностью в его власти, что от его прихоти зависит ее жизнь, что он полностью контролирует ее, превратил Алекса в животное, в перевозбужденного, и от этого разъяренного быка. Боль и стыд, преследовавшие его в моменты страсти, заткнулись и забились в самом дальний уголок мозга. Страсть кипела, билась и, не встречая сопротивления, бурлила как вулканический гейзер.