Враг мой: Сокол для Феникса

А он крепче собой подпирал, талию стискивал, за голову подгребал, чтобы не смела вырываться.

Да и не хотела того Любава. А ежели б и возжелала, то вряд ли бы смогла воспротивиться. Тело не слушалось, наоборот, будто бы стало подвластно Иванко.

Потому княжна ответила ему. Неумеючи, но как нутро требовало. Вжалась в парня, ощутив его крепость и жар.

Затрепетала донельзя отупевшая, в голове дурман разросся от рук бесстыжих Митятича, от ненасытности поцелуев. Дыхание перекрылось и совсем земля из под ног поехала.

– А ну хватит! – в мир удовольствия и бесстыдства вклинился вреднючий голос Боянки.

Подруга рядом переминалась, да затравленные взгляды по сторонам бросала. – Стыд совсем растеряла? – шикнула с укором, да хлёстко на Иванко посмотрела: – А ты ещё хуже! Знаешь ведь всё! Понимаешь!.. И опять на растерянную Любавку, до конца ещё не пришедшую в себя после морока губительных поцелуев Митятича: – Побежали, горе луковое! – схватила за руку и дёрнула за собой: – Толпа приближается…

Княжна наконец осознала, что позволила кузнецу себя обнимать и целовать.

От стыда загорелась вся, но темень ночи сокрыла её стыдобу. Кое-как нашла силы и пихнула кузнеца прочь, а он, как тур после долгой пробежки. Затормозил чуть в стороне. Грудь яростно вздымалась, взгляд дурной.

Боярышня нетерпеливо дёрнула подругу вновь:

– Суженным другого видала! – не преминула напомнить Боянка, уже утягивая прочь.

– Да кому он нужен? – тихо мурлыкнула Любава, ладошку прижимая ко рту, ещё вкус ощущая Иванко. Хмель губ, и крепкие руки, желания полные.

 – Забирай себе…

Выскочили на свет, да в стороны шарахнулись под покровом ночи, каждая до своего дома.

***

Только петухи затрубили о солнышке раннем, Любава с постели вскочила – сна давно ни в одном глазу. Всю ночь перед глазами Иванко стоял. Всю ночь… его губы на княжне следы оставляли. Пусть мысленно, но так сладко и томно.

По волосам гребнем скользнула, косу неряшливо заплела. Одевалась и того быстрее.

К подруге под окно прибежала и давай камушки кидать:

– Боянка! – крикнула шепотом.

Боярышня свесилась из окна с недовольным, сонным и помятым лицом:

– Тебе что, не спится?

– Не спится, – разулыбалась княжна. На душе светло, как летним светлым днём. И тепло такое же – согревающее. Птички поют.

– Что, – подпёрла раму подруга, да хитрым прищуром Любаву окинула: – Так душу всколыхнул, что спать не смогла?

– Не смогла, – опять согласилась дурашливо княжна, едва не покружившись в танце.