Аллея всех храбрецов

– Достаточно, – произнёс он вслух, – назовите, что устарело?

Славка назвал.

– И всё?

– Всё, – выдавил Славка.

Действительно, получилось негусто. Все заулыбались.

– Не слышу.

– Всё, – теперь выкрикнул Славка, и это окончательно развеселило всех.

В конце совещания, когда уже поднялись с мест, Славку попросили к Главному.

– Иди, чучело, – сказал ведущий, – тоже мне революционер.

И Славка поплёлся; при всей своей архисмелости не мог же он сказать, что переделал кое–что под свою ответственность, вопреки распоряжениям.

Ведущий, может, и догадывается, и было теперь не ясно, как он себя поведёт: ведь дружба дружбой…

Главный взглянул в упор на Славку.

– Возьми бумагу, всё напиши и подпишись.

Что он имел в виду – «всё»?

– И голос тихий у тебя, – добавил Главный, – трудно тебе работать с таким тихим голосом.

В отделе Славку ожидала новость – с обеда кисовские испытания.

– Ступайте за вкладышем, – объявил Невмывако, – и держите меня в курсе дел.

Он позвонил Инге.

– Ин, не судьба. С обеда КИС.

Но она отнеслась к звонку до смешного просто.

– Переживём, Славочка. Засуху пережили и это переживём.

Что-то царапнуло у него в груди, но он по привычке сказал себе: «Такова жизнь или короче: жизнь диктует нам свои суровые законы».

А Инга дурачилась:

– Честно признайся – в КИС или к кисе идёшь?

Глава четвертая

В первое воскресение Мокашов отправился в разведку, в места, заштрихованные красным на пальцевском плане.

Если подойти к фирме со стороны города, обогнуть её, пройти немного лесом, то единственная торная дорожка выведет к посёлку, так называемым дачам. Дорога сюда идёт через кирпичный завод, огибая полуозеро-полуболото. Южная часть его, заросшая камышом и ряской, могла послужить приютом только лягушкам, зато у пригорка в северной били ключи и открывались чистые оконца.

Утро было отличное, и Мокашов шёл не спеша по тропинке, ведущей к посёлку.

Из кустов, трепыхаясь, вылетали птицы.

Солнце видимыми столбами пронизывало толщу леса, высвечивая яркими пятнами заросли полян. Пар поднимался от мокрой блестящей травы. Тропинка, укрытая рыжей, потемневшей от влаги хвоей, перегороженная венами корней, настойчиво петляла между деревьев. И посягая на отвоёванное человеком пространство, там и сям выбегал на неё лесной авангард – побеги подорожника. Лес казался глухим, но местами наоборот, был заметно обжит.