Аллея всех храбрецов

Мокашов прошёл мимо крохотной речки, когда рядом, за деревьями начали вдруг бить ладно, в две руки. Большой молот тюкал: «Так». «Ли» – добавлял маленький. А затем оба сливались в «Ага».

– Так – ли? Ага. Так – ли? Ага.

Деревья раздвинулись, и он увидел стеклянные плоскости парников, похожие на панели солнечных батарей, кузню и рыжую кобылу. Кобыла взмахивала хвостом, и хвост её пронзённый солнцем, горел красным сказочным огнём. Тропинка повернула к лесу, и скоро ничего не стало слышно.

Он уже пробовал искать комнату в городе.

Ходил по недлинным, нешироким улицам, приглядывался. На столбах красовались плакаты с лозунгами. Лозунги напоминали тосты.

– За мир! – красным по жёлтому отмечалось на одном.

– Слава труду! – провозглашал другой. Были и индивидуальные призывы: «Будь принципиальным». Он ходил по городу, читал объявления, но ничего подходящего не находил. Кто-то посоветовал поискать в дачном посёлке: идите прямо, прямо и обойдите завод с той стороны.

Мокашов часто останавливался, сплёвывал под ноги, слушал разноголосую перекличку птиц.

Где-то далеко, постукивая, прошёл поезд. Не торопясь, почмокивал соловей. Какие-то птахи чирикали, как воробьи, а одна из них даже мяукала. Время от времени появлялось дрожащее: Кар-ррр. В стороне глухо и бесполезно тукал топор, и сначала далеко, а затем и близко, раздалось таинственное: Ку-ку.

Посёлок начинался сразу за лесом. Лес здесь был слабо прорежен, участки были большими, и со стороны посёлок казался накрытым густой ярко-зелёной защитной шапкой.

Мокашов уже порядочно отошёл по шоссе, никого не встречая. Сумрачные ели, светящиеся стволы сосен и причудливые домики в глубине участков. Докричаться хозяев удавалось не везде. Он прошёл посёлок вдоль до противоположного леса, вернулся и стал ходить поперечными улицами. И чем больше ходил, тем больше ему нравилось и тем меньше оставалось надежд на удачный исход.

Лето началось жарой и дождями, и всё, что могло расти, двинулось в рост.

Трава была высока, и только местами в ней проглядывали колонии робкой вероники, блестящие глаза лютиков, да одуванчики. Он вспомнил, что по-немецки и лютики и одуванчики называются одинаково – Butterblume – масляный цветок. И ему вдруг сделалось хорошо.

Ноги его промокли и стали мокрыми лицо и волосы, а он всё шёл по дорожке, вглядываясь в даль переулков, заполненных туманом. Возле пруда в центре посёлка встретилась ему девочка, повязанная по-деревенски.