Девочка, которую нельзя. Книга 3

Вслед за печенью начнёт гнить желудок, кишечник, конечно же откажут почки и общее заражение крови вызовет жуткую лихорадку и галлюцинации…

Она замолчала и, облокотившись о кушетку, на которой я лежала, мечтательно уставилась в фальшивое окно.

– Какая там сейчас погода? Весна полным ходом, или ещё грязь и слякоть? – Вздохнула. – Если бы ты только знала, как вы все мне надоели! Была бы моя воля, я бы вас всех собрала в одной камере и пустила газ… – Снова вздохнула. – Но приходится работать. Всё для науки, всё для прогресса.

И тут же резко сменив мечтательно-усталый тон на деловой, сорвала с поручня кушетки жгут.

– Короче так, – перетянула моё плечо, похлопала по сгибу локтя, – или ты говоришь всё сама, или… тоже говоришь всё сама, но уже просто потому, что не сможешь молчать.

Я смотрела на шприц, садистка смотрела на меня. Под её издевательски тёплым взглядом меня уже, безо всякой сыворотки, выворачивало наизнанку от ужаса, а мысли при этом… Мысли даже в такой страшный момент метались вокруг Игната, словно этот предатель до сих пор оставался единственным якорем, не дающим мне сорваться в бурливый омут паники.

Как бы он поступил на моём месте? Чтобы сказал? Что сделал?

И осенило!

Замычала, усиленно мотая головой. Садистка рванула с лица скотч, демонстративно остановила иглу шприца возле вены.

– Ну и? Где камни?

– Я… я не помню! Когда маму… когда её… убили у меня… Это, наверное, шок! Память частично отшибло, но я точно знаю, что камни были у нас! – выкрикивала истеричной, сбивчивой скороговоркой и ужасалась от понимания того, что и сама в это верю.

Неужели всё так и есть, и Гордеев был прав – на самом деле я всё знаю?! – Мне просто нужно вспомнить, где они теперь! Я просто не помню! Клянусь!

Садистка смерила меня задумчивым взглядом, взялась за рацию:

– Похоже у нас затруднения. Свяжитесь с главным.

Мне выдали одежду похожую на больничную пижаму и тряпочные туфли-мокасины. От рубашки душно воняло хлоркой, на груди красовалось какое-то так и не отстиравшееся пятно, но я всё равно послушно переоделась.

А потом вдруг разрыдалась. Просто шла по мрачному пещерному тоннелю, понукаемая дулом в спину, и заливалась слезами. Такую, зарёванную и окончательно обессилевшую, меня и впихнули в камеру за железной решёткой. Я осела на каменный пол прямо возле входа и, обхватив себя руками, продолжила реветь.

Острая душевная боль постепенно сменялась отупением.