Ореол

Я кивнул, намазывая варенье на крекер:

– Что есть, то есть. У нас преподавала отличная историчка. Точнее, она была хорошим человеком. Но слишком уж мягкая была женщина. Четвёрку ставила почти за так. Можно было не ходить на занятия весь год и получить тройку.

В гостиную проскользнул Охво и направился на лавку к своему коллеге.

– Ну да, ну да. Вы-то уже в другое время учились. Ну так вот, Сашенька. Филипп Второй был отцом Александра Македонского. Это он объединил греческие города на пользу своему государству и создал лучшую в мире армию.

– Ого, это вы меня сразу в величайшие записали, – загордился я, демонстративно оттопырив нижнюю губу. И в этот момент ложка с вареньем выскользнула из моей руки и упала в бокал. Официант, стоявший в ожидании дальнейших распоряжений, хотел было забрать бокал и заменить его на новый, но я остановил его:

– Оставь. Я выпью вино из одуванчиков, – сказал я и сам налил себе из графина настойку. Размешав варенье, я посмотрел на Марьянчика. Его взгляд упёрся в мой бокал и будто остекленел.

Я показал жестом официанту, чтобы тот уходил.

– Владимир Владимирович, с вами всё в порядке?

Он поднял глаза и посмотрел на меня как-то растерянно. Потом протёр пухлой ладонью лицо и отвернувшись, сказал:

– Извини, Саша. Что-то нахлынули воспоминания.

Я кивнул.

– Так о чём это мы?

– О Филиппе Втором и его сыне.

Марьянчик взмахнул указательным пальцем:

– Точно. За это надо выпить.

Он схватил графин, скинул на стол пробку, которая звучно стукнула о деревянную поверхность и прокатившись, ударилась о ножку моего бокала, громко звякнув.

Наливая водку, Марьянчик промахнулся и облил стол. Подняв наполненную до краёв стопку, он посмотрел на меня слегка шальным взглядом и сказал:

– Давай за нас.

«Что-то очень нехорошее вспомнил этот человек», – подумал я, а в ответ улыбнулся и протянул навстречу его стопке свой бокал. Мы выпили. Я решил, что нужно не дать Марьянчику свалиться в его тревожные похмельные воспоминания:

– Насколько я помню, Александр Великий-то по итогу всё похерил.

Взгляд Марьянчика замер на моей переносице:

– Как это похерил? Величайший полководец и завоеватель?

– Ну как, как. Умер рано. После себя никого не оставил и всё пошло прахом. Или я что-то путаю?

Марьянчик взялся за уже остывший суп. Навернув несколько ложек, он ответил:

– Так-то оно так. Да не совсем. Ничто не вечно под луной, Сашенька. Но он к тридцати годам стал величайшим в истории.