Мерцание зеркал старинных. Наташа – рождение яркой кометы

 – Я бы, может, волосы уложила да наряд какой побогаче выбрала из тех, что мне из Парижа прислали… – я сердито посмотрела на отца. – А ты промолчал!

– А я говори-и-ил! Так разве ты послушаешь когда отца своего?

Теперь пришла папина очередь веселиться. Он был мастером держать интригу и намеренно ничего не говорил мне, зная, что я изведусь от неизвестности и любопытства. Такой была его маленькая месть за мои проделки.

Видя мою растерянность, он заулыбался.

– Да не боись ты, не боись… Еще императрице тебя показывать… – много чести! Без слёз не взглянешь! Нужна ты ей больно…

Я облегченно вздохнула, решив, что отец пошутил: ехать во дворец мне было очень страшно.

– Пересаживайся назад! Ишь… растерялась.

Я покорно села сзади. Папа хлестнул лошадей.

Мы подъехали к дворцу, нас пропустили в парадные ворота. Отец первым сошел на землю и подал мне руку.

– Чего ты? Кол проглотила? Ну, спускайся, али одеревенела? Наташка! Не узнаю тебя, быстрее давай! Ждут нас.

– Да кто-о-о?

– Сейчас увидишь!

Я схватила отца за руку и легко спрыгнула на мостовую.

Взяв с собой хлыстик и подхватив юбку, засеменила за ним. На мне были высокие сапожки, и я почему-то всё время смотрела под ноги, боясь споткнуться. Папа оглянулся. Ему доставлял удовольствие мой растерянный вид.

– Вот, Наташка! Всегда бы ты такой была: робкой, боязливой… – улыбался отец, – не решалась лишнее спросить. Ишь как сразу правила вспомнила: в двух шагах за мной держишься – по этикету…

Я молчала, сопела себе под нос и думала только: «Ну погоди, папенька, домой вернемся, я тебе всё припомню! Ух-х! В какое смущение вверг меня! Вся красная стою, как матрешка деревенская, аж щёки горят!»

Мы поднялись по ступенькам, тяжелые двери перед нами распахнулись.

Папа что-то сказал караульному, и нас пропустили.

Я шествовала по широкой мраморной лестнице, устланной коврами, и мне казалось, что свет льется отовсюду: не только из двух рядов огромных окон, но и из ложных окошек с зеркалами.

Лестница была поистине огромной: я подняла голову, и она тут же закружилась. Вместе с нею кружились статуи и причудливая позолоченная лепнина. Потолок казался еще выше за счет росписи плафона. На верхней площадке, словно изваяния, возвышались огромные колонны из какого-то необыкновенно красивого камня…

Лестница привела к началу парадной анфилады. При некоторых дверях навытяжку стояли бравые часовые в парадных мундирах.