Мерцание зеркал старинных. Подчинившись воле провидения

Всё понимая, я тут же отбросила эти праведные мысли: «И как только такие глупости могли забрести в мою голову? Как можно допустить такое, сравнивать себя с какой-то деревенской девкой? Да никогда такого не будет! Да будь она трижды хорошая, кто она – и кто я?» Я продолжала, сама не зная почему, тихонько «покалывать ее маленькими иголочками» так, что она об этом даже не догадывалась. Они вонзались в нее, в ее любящую душу все одновременно, делая ей нестерпимо больно. Я ждала, когда же она расплачется и до конца раскроется передо мной.

Расскажет, как давно и насколько сильно его любит, покажет, какую боль и унижение ей приходится испытывать, разговаривая со мной и зная при этом, что он предпочитает меня, а не ее. Но Татьяна продолжала стоически держаться, не говоря про него ни одного худого слова.

Я не унималась:

– А скажи, Татьяна… Я знаю, Федор частенько… как бы это помягче сказать… не в себе, что ли. Неужели в своей горячности он никому не причинял никакого вреда?

Потупив взор, Татьяна призналась:

– Был один случай, о котором мне тяжело вспоминать: он двумя ударами убил лошадь, которая не захотела ему подчиниться.

Сначала кулаком по голове оглушил, а вторым движением шею сломал.

Я вскочила, волна гнева всколыхнула мою душу.

– Как убил лошадь? Он забрал жизнь прекрасного гордого животного? Какой же он мерзавец! Я немедля пойду и скажу ему всё, что думаю.

Татьяна медленно встала и подошла к двери, закрыв собою выход.

Говорила она решительно, обращаясь ко мне «на ты».

– Не выпущу тебя отсюда, пока не пообещаешь, что ты никогда не напомнишь ему об этом случае, не расскажешь, что это я тебе проговорилась. – И залепетала, оправдываясь: лошадь сама виновата, она отказалась ему подчиняться, эта кобыла…

Я подлетела к ней, желая отшвырнуть от двери:

– Ах, это еще и кобыла была?..

– Кажется, – еле слышно промолвила она.

– С кобылой не мог справиться?! Да он… Для него и слов-то подходящих нет!

Возмущению моему не было предела.

И вдруг в моей голове пронеслись мысли: «А ведь я такая же, непокорная кобыла с ужасным характером, которую трудно подчинить кому бы то ни было. Меня невозможно заставить жить по чьим-то правилам – всегда должно быть поле, по которому я могу свободно бежать, а мои волосы должен развевать ветер, словно гриву свободолюбивой лошади.