В вихре времени

Солнце поднялось ещё не высоко, пока осветив только верхушки деревьев, нижние ветки находились в тени, и от леса тянуло тёплой сыростью. Чувствовалось, что день будет жарким.

Ехали шагом. Николаю захотелось поговорить с мужиком, который вызывал у него уважение своей рассудительностью и взглядом на мир, независимым ни от кого.

– Как живёшь, Василий?

– Да слава ти, Господи, хорошо, Николай Кинстиныч. Грех жаловаться. Мать поклон вам передаёт за то, что устроили нашего Митьку в Москве.

Пишет, доволен он, а то и денежку присылает нам, старикам.

– Рад за вас. Дачники-то по-прежнему приезжают в деревню?

– Приезжают, – лениво протянул мужичок. – Да теперича странные какие-то стали. Раньше охали да ахали, всё им в диковину было. А теперь приехала пара: мужик нормальный, на рыбалку ходит. А баба у него хоть и красивая, статная, а дура-дурой.

Николаю стало смешно и любопытно.

– Чего ж ты её дурой обзываешь?

– Дык, всё ей не нравится.

Дорого, мол, в деревне. Самой ягоды хлопотно собирать, грибы тоже неохота. Скучно здесь, видите ли. Музыку подавай, оркестр, танцы.. Тьфу… Ну и сидела бы в Москве – тама, чай, завсегда весело, ан нет, припёрлась. Мужик ейный на рыбалку ходит и выпивает в одиночестве. Я бы с такой стервой тоже спился.

– И места наши не нравятся?

– Вот это и удивительно, Николай Кинстиныч, сам сколько годов езжу на охоту, налюбоваться не могу. В чащу заедешь, так стоишь, словно в храме Господни.

А на речке какая благодать… Солнце светит… А то и дождичек освежит. Вся премудростию Господь сотворил еси… – перекрестился мужичок.

– Василий, как ты умудрился верующим остаться? – удивлённо спросил Николай. – Небось в селе и в церковь никто не ходит?

– Почему же, ходят, барин… Мало, конечно, не то что раньше. А только я своим умом живу, а до чужого мне дела нет. И как же я могу в Бога не верить, если Он мне отвечает.

Николай даже привстал в стременах.

– Как это "отвечает"?

Вася почесал в затылке, словно раздумывая, – говорить или нет.

– Дак, было дело – выпил я, да жену, грешным делом, поколотил. Сильно… Руки-то у меня тяжёлые. Прощения просил, знамо дело, она уж и простила. Да совесть всё не умолкала. Не стал я поста дожидаться – напросился к батюшке на исповедь. Он и отпустил грех… Так, поверите ли, Николай Кинстиныч, как камень с души свалился – так легко стало.