Земля святого Николая

Окно в его комнате тоже глядело на закат. Брат сидел за письменным столом-секретером, освещённым мягкими лучами, древесным цветом обоев и его белоснежной рубашкой.

– Что ты делаешь? – спросила Евдокия.

– Хочу написать письмо Натали, – он припомаживал гусарские усики гусиным пером.

– Ты скучаешь по ней.

Владимир усмехнулся. Бросил перо в бронзовую чернильницу с фигуркой обнажённой жрицы.

– Я ведь не рассказывал тебе, как был у них на Пасхальной неделе. Она играла вальс на клавикорде. Я наклонился и шепнул ей на ушко, что хочу сказать нечто важное, но надобно выйти в бальную залу.

Само по себе разумеется, прекрасная Натали не догадалась, что это свидание. И спросила: «Отчего нельзя сказать сейчас?»

– И что ты ей ответил?

– Ответил: это тайна. Приходите – узнаете. Барышни тайны любят… Я вышел и стал ждать её в пустой зале. Она пришла. Взглянула на меня наивными глазками. И тут я подхватил её за талию, покуда она не опомнилась, и поцеловал в губки.

– Ах!.. Бедняжка.

– Бедняжка?! Бедняжка – твой братец! Милая Натали одарила меня пощёчиной!

– Прости, Володя, – Евдокия боролась со смехом, давя ладонью на грудь, – но твоя Натали права.

– Пожалуй, я не стану писать ей, – скомканный лист с каракулями откатился на край секретера. – До сих пор ни одна дама не могла устоять перед моими поцелуями. Я сделаю так, что она сама упадёт в мои объятия!

Какое искреннее негодование!

– Не думаешь ли ты жениться на ней?

– Жениться – Боже упаси! – Владимир откинулся на фанерную спинку стула.

Зевнул. – Скучно мне что-то. И в столице я давно не бывал…

Евдокия подошла к клавикорду, придвинутому к боку изразцовой печи, и начала играть сонату номер четырнадцать Бетховена[8 - В 1830-е годы названа «Лунной»].

– Скучно? Ну поди соблазни Палашу. Или Алёнку.

– Не хочу.

Брат с сестрой посмотрели друг на друга – и расхохотались. Владимир никогда не флиртовал с крепостными девками: c'est primitif![9 - Это же примитив! (фр.

)]

***

Ольга поднимала ветки черёмухи над головой. Дятел барабанил по стволу, заливался соловей. Ветер замер, ни одно деревце не шумело. В воздухе прогудел майский жук и шлёпнулся на лист лещины. Ямочки играли на Ольгиных щеках: не иначе – Матвей затаился где-то здесь. Она раздвинула зелёные ветки рябины – вспугнула с соседнего куста большую птицу. И снова вышла на опушку, где вдалеке желтели крыши крестьянских изб.

Кто-то сзади обнял её за плечи.