Шестая брамфатура. Или Сфирот Турхельшнауба

– Не, Васильич, не скажи, рамзы попутал твой Боговепрь. Недопонял слегонца, на кого попер, – возражал тощий мужик с круглым пуцзом.

– Да ну тебя! Ты, что ль, допонял?

– Да и я недопонял, но посидеть требуется. Если дают – не гордись, а сядь и сиди сколько скажут. На том и стоим, – не унимался тощий.

Друзья вынуждены были отправиться в душ мыться и потом начать торопливые сборы. Пар сломался на середине. Понедельник дал о себе знать снова.

– Ну не по домам же расходиться, – верещал Гриша Белгруевич. – Я только начал водочку переваривать.

– А может, в ночной клуб рванем? Я рекламу видел, на Петровке новое заведение открыли. Место зачетное, – предложил Турхельшнауб.

– А что, – обрадовался Сергеев, – там и найдем свежие «кожаные мешочки». Гриша, ты как насчет свеженькой гонорейки, а?

– Ну что ж, клуб так клуб, домой не хочется. Я сегодня нервный, подкорка вся гудит, – сказал Белгруевич и принялся вызывать такси.

По дороге в клуб, несмотря на смехотворное расстояние, такси попало в мертвую пробку.

Друзья, привыкшие за много лет к легендарным автомобильным заторам Москвы, тем не менее удивились: время было позднее. Таксист, молодой жизнерадостный узбек, проявил осведомленность. По его мнению, улицы перекрыли в связи с какой-то демонстрацией.

– Какая, к черту, у нас в стране может быть демонстрация?! – заорал нервный Турхельшнауб. – Сейчас февраль, к тому же ночь!

– Успокойся, Веня, – сказа Белгруевич. – Это не демонстрация, а сборы… людей в зимние лагеря на грузовиках вывозят подышать воздухом…

– Завираешь ты, Гриша! – вмешался Сергеев, – Это парад мусорщиков.

Ежегодно устраивают для поднятия духа.

– Нет, – сказал таксист. – Твоя ошибаться. Власти календарь сильно менять. Первомай – хорошо. Первомай все ехать дача копать картошка. Февраль – тоже хорошо. Февраль как Первомай, можно ходить демонстраций. Ночью – чтобы пробка не был.

Из окна такси никакой демонстрации друзья не увидели, только ряды машин стояли под легким мокрым снежком. Турхельшнауб отвернулся от окна и подумал: «Ну почему я с детства нервный, неуживчивый и противоречивый? У людей праздники, демонстрации, а мне нехорошо и невесело на душе».

Он вспомнил, как герой Сартра описывал накатывающую тошноту, неразрывно связанную с восприятием реальности. Тошнило ли его, как Сартра? Нет, не тошнило, но вырвать запросто могло. К счастью, такси наконец тронулось.

«Красная Капелла»

– А вон Венера ближе всего к Солнцу… На ней жарко, как в духовке.