Жила-была квартирка

И есть ли вообще свобода этого проявления, если все так или иначе чем-то или тем-то навязано. Из услышанного, увиденного, попробованного на вкус и на ощупь. Вот Боцман частенько и говорит: «Интересно, а если поместить тебя на необитаемый остров, как бы ты тогда себя вела? Когда некому было бы себя показать в том или ином свете. Когда вообще не перед кем было бы себя показывать. Вот тогда и можно было бы, наверное, говорить о том, что на самом деле происходит через тебя и может считаться оригинальным, но это уже не имело бы никакого значения, а что происходит именно по причине того, что это оригинально на фоне всего остального».

«И о чем мы только спорим, Боцман, – возразила она ему на это, – если говорим мы сейчас с тобой о двух совершенно разных девочках. Той, которой вижу себя я, и той, которой видишь меня ты. И вряд ли они когда-нибудь станут совершенно идентичными». «Не станут, конечно. Но это никак не мешает мне сомневаться в искренности фиолетового твоего сегодняшнего супа». – «Тем не менее приятного тебе аппетита, вредина».  – «Спасибо».

– А хранить при всем при этом этот суп именно мне. И всем, конечно, наплевать на мое мнение по этому поводу.

– Эх, коралловый, ну что ты все о себе да о себе, – подтрунил над ним один из барных стульев. – Может, миссия у тебя такая на этом свете или даже сверхмиссия. Стать похожим на молотилку нашу и не придавать значения всему тому временному, что в тебя помещается.

– Ох, как ты это сказал, долго репетировал? – усмехнулся другой.

– Вообще-то, я мастер экспромта.

– Черт знает что, а не кухня, – возмутился в очередной раз холодильник и отвернулся бы, если бы мог, да и некуда было. Справа от него, за стеклянной перегородкой балкона, размышлял о чем-то о своем диван, напротив невозмутимо и беспристрастно молчала всемолотящая, а слева все так же перешучивались между собой барные стулья, обрамляющие мозаичный стол. Поэтому единственное, что показалось возможным сделать в этой крайне неприятной ситуации непонимания, это закрыть глаза и уснуть.

Глава вторая. Черная

Все жители квартирки, вернее, те, кто мог себе это позволить, недоуменно смотрели на картину, которую Боцман только что подарил Попрыгунчику, пока ее не было дома. Причем сразу же повесил на стену, напротив роскошного восточного ложе, и удалился. А ложе и вправду было роскошным. На белоснежном, в цвет пола, подиуме. В бирюзовом резном обрамлении изящной ручной работы, со столбами и наличником.