Три Магистерия

С шутовским резным жезлом, на котором был изображен смеющийся лик, в одежде шута. С всклокоченными рыжими волосами и вытянутым подбородком.

– Налейте мне вина, – сказал он и его просьбу исполнили.

Внимательно осмотрев присутствующих, он сел в углу комнаты и сказал:

– О, позвольте мне рассказать Вам маленькую историю…

И не дожидаясь ответа, начал:

– Жил-был юноша, влюбленный в прекрасную деву. Отец юноши был пастором и хотел, чтобы и его сын тоже стал пастором. Но юноша этого не хотел.

Он искал любви той, которую желал.

И она дарила ему свою любовь.

А потом увела его в дом разврата и спала с ним.

И с другими. Но он любил ее и не мог ее оставить.

И оставался с ней, всегда при ней, как преданный пес, с сердцем, разбитым о камни.

«О, наполни чашу души моей любовью», – говорил он ей.

Шут говорил, кривляясь, и сложа лодочкой ладони в красных перчатках:

И она наполняла, смеясь, а потом уходила к другим.

Внезапно шут встал во весь рост.

– О! Я не просто шут. Я хранитель ключей от ада.

От трех пределов его. От огненной, неразделенной любви. Черного одиночества. И серой, волчьей тоски!

– А где ад? – спросил он. – Где, где? – И прижав руку к сердцу, завыл.

– В сердце ад. В сердце.

И сделав паузу, мирным, даже ласковым тоном, он сказал:

– А теперь, прошу вас, приведите мне самую прекрасную даму этого заведения.

– А я Вам не подойду? – смеясь, спросила хозяйка Бригитта.

Думая посмеяться над шутом, она повернулась к нему задом.

Шут медленно подошел к ней и одним рывком сорвал с нее юбку, под которой не был ничего.

Оголив голый зад немолодой, когда-то красивой женщины.

Она выгнулась и засмеялась. Ганс увидел, словно впервые, ее лицо, лицо почти старухи. Старухи в объятиях шута, рассказавшего историю, так похожую на историю его жизни.

Ужас от услышанного и увиденного проник в его сердце. Отвращение охватило его душу. И он выбежал на улицу.

Ганс бежал прочь. Прочь от борделя. Прочь от той жизни, которую он прожил.

Он бежал до тех пор, пока не оказался на рыночной площади. Была ярмарка и царило веселье. Нюренбергский мейстерзингер пел балладу. Ганс остановился, чтобы послушать ее и передохнуть.

А мейстерзингер пел:

Может, в прошлом он был совершающим бунт,

Может, в прошлом он звался когда-то Гольдмунд,

Может, в прошлом он воздухом странствий дышал,

И не помнит, как именно, но умирал.

А теперь на ночные глядит облака,

И печаль у него глубока и легка.