Куявия

Почти половина долины, что ближе к стене, ощутила снижение ветра, а те, которые поселились с другой стороны, убеждались, что в самом деле часть ветра разбивается о стену, и сами настаивали, чтобы ее поднимали выше.

Пришлось начинать с самого начала, то есть основание стены расширили втрое, иначе ветер повалит, когда она поднимется до вершин и, как плотина, удержит весь напор. Работали дни и ночи, залезли в долги, нанимали мастеров-каменотесов из Города Драконов, и всего за два года стену подняли почти до вершины соседних гор.

Для сообщений с Городом Драконов оставили сперва щель, а потом заделали и ее, поставив не очень красивые, зато массивные и надежные ворота.

Апоница, почесывая затылок, обронил задумчиво:

– У тебя получилась такая крепость, которую никакое войско не возьмет… Горы со всех сторон, ты заделал единственный проход!

Иггельд отмахнулся.

– Какое войско? Сюда если кто и добирается, семь потов сойдет. Никакое войско не провести сюда по нашим горным тропам.

– Это так, – согласился Апоница, – но крепость – чудо! Молодец, здорово сделал.

Теперь люди будут жить в тепле.

– А я при чем? – удивился Иггельд. – Мы все строили!

– Да-да, – снова согласился Апоница. – Только ты единственный, кто все еще называет это место Долиной Ветров.

Иггельд в великом смущении развел руками. Апоница с удовольствием смотрел, как густой румянец заливает его щеки, лоб, опускается на шею.

– Единственный, – повторил старый смотритель со вкусом. – И никто их не заставляет называть… Долиной Иггельда! Кстати, так начали называть еще раньше, когда сюда переселялись Шварн и его жена.

А теперь так и вовсе… При чем тут ветры, которых нет? А Иггельд – вот он! Отец-основатель.

Иггельд пробормотал в сильнейшем смущении:

– Апоница! Брось, не говори такое.

– Ты посмотри, – настойчиво сказал Апоница. – Оторви рыло от земли, посмотри вокруг. Посмотри на Долину… Иггельда.

Он даже ухватил его за плечи и развернул лицом к аккуратным домикам. Иггельд в неловкости пожимал плечами.

Не сказать, что ничего не замечал все это время, но работы всегда выше головы, долина меняется просто стремительно. Уже не та продуваемая насквозь злым северным ветром безжизненная земля, что он застал в тот день, когда пришел измученный, держа Черныша то в мешке, то за пазухой, отогревая его своим теплом, озябшего, замерзающего, не понимающего, куда делись все ему подобные и где теплый огромный бок с торчащими сосцами, полными молока.