Стоунхендж

Томас широко шагнул, ухватил за руку:

– Не смей!

Ее огромные лиловые глаза, в полутьме темные, холодно смерили его с головы до ног. Она сделала попытку высвободить руку, но Томас удержал.

– Почему?

– Это нечистое!

Она оглядела еду на столе:

– Да, это пеклось не в печи. Но разве мы уже не ели печеное в углях костра?

– Это другое, – пытался объяснить Томас.

Она снова сделала движение освободить руку, но не слишком настойчивое. Ее глаза встретились с его синими, полыхающими тревогой.

– А… Надо, чтобы чужак в темной хламиде побрызгал на это водой?

– Где его взять, – возразил Томас.

 – Но если ты будешь есть эту… это, то ты погубишь свою душу.

– Душу? А на что она мне?

Томас отшатнулся, но руки не выпустил:

– На что бессмертная душа?.. Да у нас нет ничего, кроме души! Ты погубишь себя навеки!

На него стали обращать внимание. Велес услышал, подсел к ним ближе:

– Что говоришь? Нельзя есть? Почему?

Томас сказал гордо:

– Я христианин! И она христианка. Я верую в бога Христа!

Он изготовился к мученической смерти, грохоту, вспышкам молний.

Эти мерзкие чудища, сбросив благолепные личины, должны напасть, разорвать…

Велес отхлебнул из братины, пробасил:

– Христа?.. Что-то слышал… Новый бог?

– Новый, – заявил Томас, он дрожал от напряжения. – Самый справедливый и добрый!

Велес похлопал ему по плечу:

– Тогда не оставляй его, коли хороший… А чо? Давай и ему столб поставим среди наших. Хороших надо чтить, понял? У них от этого сил прибывает. Чем больше о боге думаешь, говоришь, идешь его путем, тем он сильнее.

А нехороший и без помощи на небеса взберется…

Она погубила себя навеки, понял Томас обреченно. Она пьет их зелье, ест их дичь, даже пляшет с ними. А нигде так полно не отдается душа дьяволу, как в бесовских танцах. А танцы – все бесовские… От них кровь становится горячей даже у него, который только смотрит, а ноги сами дергаются, пытаются идти в богозапретный пляс. Угодные богу танцы только те, когда не касаешься в танце женщины, когда двигаешься плавно и величаво, когда все мысли о высоком, аж скулы воротит от зевоты…

С тоской, понимая, что губит себя навек, он взял кубок с вином, залпом опорожнил.

Вино было не лучше, чем сарацинское, но не сказать, что хуже. А мясо было как мясо, какое постоянно ел в походах: грубо спеченное на углях и плоских камнях. Правда, на редкость сочное, тает во рту.

На миг встретился взглядом с Ярой. Оба, словно испугавшись чего-то, одновременно отвели взгляды.