Семеро Тайных

Слышно было даже уханье, кто-то плясал. А ему кричали и хлопали.

– Да черт с ним, – сказал он с раздражением, но на душе было гадко, словно у сироты отнял последний сухарь. – Я ж не жареного павлина восхотел! Мне бы чего-нибудь попроще, я же волхв, а не чреволюб. Просто перекусить. Да, перекусить! И ничего больше.

В желудке квакало беспрерывно, ворочалось, пихалось в бока, выпячивая их, как у стельной коровы, колотило в ребра. Он чувствовал, как губы сами начинают двигаться, он мог бы остановить, но не стал, ноздри уже уловили… нет, словно бы уловили запах жареного поросенка…

На стол бухнулось расписное блюдо, на нем истекал вкусным соком туго зажаренный гусь, весь коричневый, с твердой, как тонкая льдинка, корочкой, но горячий, в ноздри ударила волна ароматного запаха.

Гусь опоясан янтарным ожерельем: оранжевые комочки, в которых Олег не сразу узнал тушки молодых перепелок, плотно прижаты один к другому, блестят, покрытые соком, от них поднимаются тонкие струи пара, а запах такой, что внутри Олега взвыло, он ощутил, что уже разламывает, обжигаясь и облизывая пальцы, толстого нежного гуся, рвет зубами белое мясо, от вкуса и запаха которого в голове творится то же самое, что и в желудке.

Когда половина гуся и все перепелки опустились в желудок, оттуда по усталому телу пошла сладкая волна счастья, он пробубнил с набитым ртом:

– Ну и ладно… Я ж не ломоть черного… хлеба из руки бедняка… не… м-м-м… сироту… или вдову… Ломоть черного хлеба часто… м-м-м… бывает последним!.. А такой гусь… не бывает…

Тонкие нежные кости хрустели на зубах, таяли, как льдинки, он выплевывал самые мелкие щепочки, и только когда на столе осталось блестящее блюдо – когда только вылизал сладкий душистый сок! – в душе шевельнулось что-то вроде угрызений совести.

Только что о духовном голоде, о высоких запросах, и вот тебе высокие запросы…

Это, конечно, слабость, мелькнуло в голове, но лучше назвать это мудростью, нежеланием переть против рожна, плевать супротив ветра, маленьким шажком назад для большого шага вперед.

Полной справедливости жаждать, как говорил Мрак, это с места не сдвинуться: какую-то букашку да задавишь, стебелек сломаешь, жука спугнешь. Так что же, сидеть, не двигаться?

Лавка была широкая, а на полу что-то вроде рогожи, Олег поднимать не стал. Крепкая и твердая, как дерево, спина опустилась на дубовую доску, узковатую для его могучего не по-городскому тела.

Мышцы, получив приток сил, подрагивали в готовности. Сердце стучало сильно и мощно.