Семеро Тайных

Он чувствовал себя снова готовым в путь, в бой.

Заснул, счастливо улыбаясь.

В комнату осторожно заглянул долговязый, поманил кого-то в коридоре. Послышались приглушенные голоса, в проем заглянули двое мужчин, оба в серых плащах, лица скрыты капюшонами, сапоги из дорогой кожи, умело сшитые, с золотыми подковками.

– Этот? – прошептал один.

– Он самый, – ответил парень. – Вон и каша стоит… нетронутая. А улыбается!

Второй вытащил из-за пазухи голубя со смятыми перьями, что-то пошептал, на цыпочках прокрался через всю комнату и сильно швырнул в открытое окно.

Слышно было, как голубь часто-часто захлопал крыльями, затем все стихло.

– Пусть Крутогор поторопится, – сказал второй, возвращаясь. – Не нравится мне затея княжны. Очень не нравится!

– А меня больше тревожит то, – ответил первый, – что сокол не сел…

– Да ведь деревенщина!

– Нет, – возразил первый, – он чего-то испугался. А испугать сокола княжны невозможно…

Они отступили в коридор, уходя, голоса вскоре затихли.

Олег лежал с глупейшей улыбкой на всю рожу, достойной разве что Таргитая, губы плямкали, а пальцы уже раздирали второго гуся. Это мозги старались стать мозгами мудреца, но не желудок.

Глава 9

Ночью словно кто толкнул его в живот. Он ощутил тупую резь в животе, сквозь сон попытался понять, нож ли воткнули тупой или же камнем из пращи, не сразу понял, где он и что с ним, на ощупь поднялся в темноте, подошел к окну, толкнул ставни.

Гнилая рама едва не вывалилась наружу, свежий холодный воздух приятно опахнул покрытое ночным потом лицо. Не одеваясь, он с наслаждением опорожнил за окно мочевой пузырь, резь стихла, но сон уже ушел, а за окном лежит ночной город, лениво брешет собака, издали потянуло ароматным запахом свежеиспеченного хлеба.

Он собрался, осторожно вывалился из окна, в падении распростал руки, что ударились о плотный воздух, такие внезапно широкие.

Земля скользнула совсем близко, он торопливо замахал руками, уже крыльями, поднялся в ночное небо и подумал со злобой, что всякий раз отчаянно трусит, сердце даже не в пятках, какие пятки у птицы, а в гузне, трепещет, как у самого распаршивейшего труса…

Его неуклюжее, но сильное тело мощно разрезало плотный воздух, более плотный, чем вода для рыбы. В желудке словно нес тяжелую льдину, от нее шел холод и просачивался во все части тела.