Аллитератор

Действительно, ну как могли посметь мы

не жаловать фанатиков? Ведь чист

был замок наш от слуг господних: как-то

я откровенно объявил, что впредь мой

приют закрыт для них. Лишь органист

оставлен был: не то из чувства такта,

не то, что предпочтительнее, из-за

очередного твоего каприза.

Святошество вело страну в тупик:

дыханье буден отдавало адом.

По городам молельные бригады

кострами ублажали божий лик,

вгоняя в страх не только слабонервных.

Доносы и доносчики, как гады,

плодились, расползаясь: еретик

был даже тот, кто не решался первым

сам стукнуть церкви на еретика.

Но нас пока не трогали. Пока…

Конечно, за покой платилось всем:

и Папе, и коллегии Синода,

и сволочи помельче. Но свобода

дешёвой не бывает. Вместе с тем,

как сюзерен, я помнить был обязан

не только о тебе. Круги природы

незыблемы в банальности проблем:

рожденья, смерть, крестины, свадьбы —

праздник

любой с попом вершился. И феод

имел, хоть отдалённый, но – приход.

А что до ведьмы – ей ты и была.

Сердца тревожа карими глазами,

мятеж мутила в душах, так что сами

собой они итожились дотла

уже бессильно, без сопротивленья.

Взметая вороными волосами

искр россыпи со смерчем пополам,

сумела бы в пожаре вдохновенья

спалить, наверно, замок весь. Огонь

наружу так и рвался: только тронь.

И даже пусть наш полный света путь —

судьбы в судьбу – пролёг буквально сразу.

Но если ты сердилась, метастазы

отчётливого страха драли грудь.

Зрачки пронзали, будто убивали

на месте, низвергая до экстаза,

до судорог. Чтоб шею не свернуть,

я сам же подвергал себя опале.

Но как спасёшься, если суждено?

И шея была сломана. Давно.

Часть 4

Шёл тысяча шестьсот какой-то год

от богорождества по счёту мира,

который инкарнировал нас. Сиро

октябрь дотлевал. Гоняя взвод

своих рейтар по вязкой грязи плаца

сквозь занавесь дождя в одних мундирах,

чтоб служба не казалась мёдом, рот

в командном оре раздирая, братца

я матом поминал, поскольку он,

забыв о деле, укатил в притон.

Он, а не я, носил гвардейский чин.

Мне ж только подменять его нечасто

случалось. Таковы законы касты:

служил в войсках лишь старший из мужчин

родов высокой крови. Те, кто – младше,

не призывались вовсе, но участье

в войне принять могли, явив почин

патриотизма, скажем пышно. Брат же

порой и в годы мира слал гонца,

прося явиться – памятью отца.