Девушка с птичьим пальцем

Всегда думал – нужно при знакомстве обождать, позволить человеку самому высказать желаемое, понаблюдать за ним. Лицо у женщины узкое, с высокими скулами, со вздернутым носом, так что ноздри чуть вывернуты, большой рот с бледными тонкими губами. Лягушка лягушкой, но глаза… Почти черные, в пол-лица, и вокруг скорбные синеватые тени. Из-под капюшона темная прядь свисает над распахнутым воротом на длинную шею. Ей лет тридцать пять. Или пятьдесят. А может, девятнадцать?

– Ну, заходите, раз заблудились, – неожиданно для себя улыбнулся Парамонов, – чайку вам предложу, покуда решите, куда дальше идти.

Ноги-то, наверное, мокрые?

– Мокрые, – согласилась женщина, прошла в калитку, опираясь на его руку, и чуть заметно сжала ладонь Виктора твердыми пальцами в кожаной перчатке. – Меня зовут Мара.

– Странно, – не выдержал Парамонов, – а полное имя как же? Тамара, что ли?

– А зачем вам полное? – она улыбнулась и внимательно посмотрела ему в глаза. Капюшон упал на плечи, стали видны волосы, поседевшие на висках и над высоким лбом.

 – Ну, пойдемте в ваш дом.

– Скажите, Мара, я должна мучиться от того, что он разлюбил меня? Ведь не любит, понятно!

Елена с горечью качала головой, сама себя жалея. Эта чужая женщина умела быть тактичной, молча глядя в глаза, и слушала не перебивая. Предложить ей, замерзшей и проголодавшейся, нечего. Кроме коньяка. Когда муженек привел с улицы промокшую от снега барышню, Елене подумалось – высвистал, специально притащил шалаву или любовницу свою, гад.

Пригляделась – нет, совсем не его формат. Проникновенно-печальное лицо с большими, знающими глазами, седоватые волосы и худая до измождения фигура не во вкусе Парамонова, уж точно. Муж без слов откупорил бутылку коньяка, разлил в три бокала, выпил свой с удовольствием.

– Дай человеку чаю! Видишь, настыла? А вы побудьте, если сильно не торопитесь. Через пару часиков поедем с другом на охоту, подкинем вас, куда скажете.

Сам ушел в гараж собираться, и остались они вдвоем в просторной гостиной.

Как случилось, что начала случайной гостье душу изливать, Елена не поняла. Мимоходом всплыла мысль: «Зачем говорю-то с ней, кто она, эта женщина?» – но в хмелеющей голове пропала тут же. От французского коньяка на душе наступает лето, только вот лето у Елены позднее, когда цветы и травы, пересохшие от зноя, свились под ветром в непроходимый колтун, еще и бурьяном заросли – ни дорожки, ни тропинки…

– Лена, вам жаль любви? – тихо спрашивала гостья.