Московское время

 – Только и знает, как тебя обирать… а ты ей позволяешь! И сумка-то маленькая, непрактичная, так, смех один…

– Зина, Зиночка, – поспешно забормотал отец семейства, умоляюще скосив глаза на дочь, – дело молодое… хочется быть красивой… пусть!

– Нет, она уже не первый раз садится Нине на шею! – сердилась Зинаида Александровна. – Нина рассказывала, как покупала ей мороженое, как…

– Подумаешь, мороженое, мама, – в свою очередь, рассердилась Нина, – Ленка кошелек дома забыла!

– Да неужели? Ты все время о ней говоришь, но я вот не замечала, что-то не замечала, чтобы она хоть раз за тебя платила… И зачем ты бросила сюда пальто? – рассердилась Зинаида Александровна, хватая его со спинки стула.

Нина надулась. Пальто было не брошено, а аккуратно положено, и вообще придирки матери казались ей вопиющей несправедливостью.

– Ну вот, пропало пальто! – трагически вскричала Зинаида Александровна и устремилась в коммунальную ванную – застирывать пятна. – А всё твои театры! – совершенно нелогично добавила она, прежде чем покинуть комнату.

«Какая она все-таки… ограниченная!» – в сердцах подумала Нина и нахохлилась. Василий Иванович тихо вздохнул.

– Нина, пятьдесят рублей разницы, откуда взялись? – спросил негромко, пристально глядя на дочь. – Тридцать пять, чтобы заплатить за сумку, мы тебе дали, а остальное откуда?

– Заняла, – ответила дочь, порозовев и зачем-то поправляя прическу, хотя рядом даже не было зеркала.

– У кого?

– У Ирины Сергеевны.

Ириной Сергеевной звалась их соседка по коммуналке, вторая жена парикмахера Пряничникова. Злые языки утверждали, будто парикмахер был женат не два раза, а гораздо больше, причем каждая следующая жена была красивее предыдущей, даром что сам он никакими особыми данными не обладал и даже несколько смахивал на сушеную воблу с усами. Нынешняя супруга Пряничникова наполняла сердца соседей завистью не только потому, что была чертовски хороша собой, но и из-за новых причесок, чуть ли не каждый день возводимых заботливым мужем на ее прехорошенькой головке.

– Постой-ка тут, – велел дочери Василий Иванович, стрельнул глазами вправо-влево, словно опасался явления из ниоткуда опасных диверсантов, и исчез за шкафами. Через минуту он вернулся, держа в руке пятьдесят рублей купюрами разного достоинства – и, судя по тому, как дензнаки были скомканы, это была заначка, бережно и любовно хранимая.

– Папа! – пролепетала Нина, теряясь.