Политрук. На Ржевском выступе

 – Почему от вас смердит, а форму будто из жопы выкрутили? Два часа на постирушку, глажку, чистку, бритье и мытье! Время пошло.

Видать, позорников закусило – ровно через два часа рота построилась на вытоптанной полянке. Явный некомплект – человек сто пятьдесят от силы. Красноармейцы тянулись во фрунт, играя желваками. О, злятся, как…

– Начищенные, наглаженные… – Усмешка изломила мои губы. – Хоть плакат с вас рисуй. Я примерно представляю, чего вы мне мысленно желаете и как далеко посылаете, но ничего, переживу.

У нас с вами, по идее, одна цель – бить врага! Бить так, чтобы немцы боялись даже пёрднуть в нашу сторону! Но кто ж испугается жалких чучел, что сами себя не уважают, позоря звание бойцов Красной Армии? – Обведя строй глазами, сказал спокойнее: – Могу обещать вам одно: я никогда не поведу вас на убой. Моя задача – служить так, чтобы ваши матери получали письма, а не похоронки. Вопросы есть?

– Да толку-то в начищенных сапогах, товарищ командир, – прогудел Ходанович, кривя тонкогубый рот, – когда – во!

Он приподнял ногу, и его сапог будто оскалился, отвесив подошву с клычками-гвоздиками.

– У нас каждый второй – босяк! В лаптях и чунях ходим!

– А это еще одна моя задачка, – отпасовал я. – Вольно! Разойтись!

Суббота, 1 августа 1942 года. Ночь.

Ржевский район, село Полунино

В безлунной темноте гроздями мерцали звезды. Их рассеянное сияние помогало угадывать купы деревьев да островерхие палатки. И тишина… Даже дальний артиллерийский гром смолк.

Лишь где-то с краю горизонта шарил по небу зенитный прожектор.

Обойдя часовых, я присел на свежеспиленный пень и вытянул руки к погасшему костру – ладони уловили слабый жар припорошенных пеплом углей. После дождя парило, но это на солнце, а сейчас, когда поверх дневной духоты завеяло прохладой, капризной душе тепло подавай. Не для сугреву, а просто так. Хотелось ощутить мимолетный уют и успокоиться.

Я прислушался. Лениво заржали кони – и мы, и немцы вовсю запрягали непарнокопытных.

Лошадки тягали пушки, на телегах подвозили раненых или снарядные ящики, а то и мятые бочки с соляркой для танков. А у нас в полку продфураж на исходе, едва на три сутдачи хватит…

Вобрав полную грудь свежего воздуха, я медленно выдохнул. Чуть больше недели мы здесь. На войне.

Мои губы сложились в усмешку. Забавно… Больше всего я переживал за Кристину. Куда ей, дескать, избалованной девчонке! А «девчонка» за какой-то день вписалась в грубый фронтовой реал.