Книга пощечин

Кроме того, мне не нравилось, что он вечно путался под ногами и занимал мое жизненное пространство. Я словно кукушонок пытался всех «лишних» людей вытолкнуть из гнезда.

Пока он был маленьким, я называл его не иначе, как Урод, и было за что. Стоило ко мне прийти подружке Лене, как он выскакивал в коридор, подбегал к ней и начинал плеваться, а об голову Троцкого он чуть не разбил пластмассовое ружье. Иногда, правда, я сам науськивал его на гостей. Когда он начинал меня доставать, я считал до трех. Если он не успевал до этого исчезнуть, при цифре 3 в него летел тапок.

Однажды мама с Валентиной Ивановной (о ней я расскажу позже) поехали в Ростов. Маме надо было зайти в облтубдиспансер, а потом они решили пройтись по магазинам. Валерку взяли с собой. Пока мама занималась делами, за ним присматривала Валентина Ивановна. В пешеходном переходе он встал на четвереньки и стал облаивать прохожих. Она попыталась его урезонить. В ответ он ее оплевал и обложил матом.

Когда у него начался аппендицит, мама обманом затащила его в больницу, пообещав, что там его только посмотрят.

После операции она пришла его навестить. Ему обидно, больно, а тут еще жара – дело было летом. В общем, начал он на маму фыркать.

– Зачем ты так себя ведешь? Посмотри, какая хорошая у тебя бабушка, как она за тобой ухаживает, – возмутился кто-то из больных.

– Да? Хорошая? Это она здесь такая, а дома она напивается, валяется под забором и ругается матом. Деду потом приходится ее искать, – ответил Валерка.

В другой раз, когда Свиномасса его за что-то наказала, он насупился, а потом выдал:

– Мать, ты плохая.

Я знаю, это ты Ленина убила.

В школе, где он учился, был музей, среди экспонатов которого были здоровенные макеты Аксая разных эпох. Привели в музей деток. Все восхищенно пялятся на макеты, охают, ахают, пускают слюни. Валерка при виде такого великолепия мечтательно произнес:

– Вот бы это поджечь!

Неуправляемым он был до тех пор, пока никто не пытался им управлять. Однажды он заболел. Мама запретила ему гулять.

Обычно на запреты ему было наплевать, и он, закатив истерику, получал свое. В тот раз мама ушла, и мы остались вдвоем.

Едва за ней закрылась дверь, он начал собираться на улицу.

– Ты куда? – спросил я.

– Гулять.

– Тебе запретили.

– Мне все равно.

– А мне не все равно. Пока мама не разрешит, ты никуда не пойдешь.

В ответ он послал меня подальше. Тогда я взял ремень и со всей дури его перетянул. Он упал на пол и начал биться в истерике.