В СССР геев не было!

Комната словно схлопнулась, стены и потолок стали давить неподъемным грузом на плечи, а голова отказывалась функционировать так, как нужно: глаза не видели, уши не слышали. Только рот открывался в беззвучном крике, то ли в просьбе о помощи, то ли из-за адской боли в груди. Кто-то нарочно выкачал весь кислород, чтобы здесь и сейчас умерли они оба, а не она одна.

Ярослав не знал, сколько пробыл в состоянии шока. Перед глазами мелькали кадры из жизни, начиная со знакомства с Аней, заканчивая моментом ее смерти. Он точно умирал, ведь именно умирающие видят всю свою жизнь, прежде чем отправиться на тот свет.

Он смирился с тем, что уйдет вслед за ней. Их дети уже взрослые, они переживут потерю двоих родителей сразу. Смирнитский успокоился, решив, что ничего страшного в его смерти нет, и дышать сразу стало легче.

Но потом он почувствовал, уже в реальности, теплое и нежное прикосновение к плечу. Это ощущение вывело Ярослава из оцепенения, и он смог оторвать расфокусированный взгляд от бледного изможденного болезнью лица Анны и обернуться.

Рядом с ним стоял Михаил. Как Ярослав мог забыть, что кроме его семьи, рядом с ним и его женой всегда был его лучший друг? Он был, как ангел-хранитель семьи Смирнитских, и в это тяжелое время помогал, чем мог. Тратил на них все свое свободное время.

И теперь он стоял за спиной Славы, крепко держал его за плечи и ничего не говорил. Но на его лице была написана та же скорбь, что и на лице вдовца. Спустя несколько вдохов и выдохов Ярослав смог отпустить руку жены.

Вместо нее его руку взял Михаил, который не без труда вывел друга из палаты, и сам занялся всеми подготовками к похоронам, оставив Славе и его детям время на принятие своей утраты.

По окончании обеда на девятый день после смерти Анны, к Михаилу подошел старший сын Славы – Евгений – он быстрее всех пришел в себя после потери матери.

– Отец не сможет жить один, – сказал Женя, стараясь смотреть куда угодно, но не на Михаила, словно чувствовал себя виноватым перед ним. – Я его звал к нам.

Есть свободная комната, он никому не помешает. Но ты же знаешь его, дядь Миш…

Они одновременно перевели взгляд на Ярослава, который в тот момент сидел за столом в уединении, крутя в руках уже изрядно помятую сигарету. Курить в помещении было нельзя. Он смотрел на пустую стену, следя взглядом за витиеватым узором на обоях и думал о чем-то. И, хотя одежда на нем была чистая и выглаженная, щеки были гладко выбриты, Слава все равно выглядел потерянным и разбитым.