Скиталец. Хромой Бог

– Не сказки это, а настоящая жизнь. Не то, как мы живем. Мы живем в сказке: чем дальше, тем страшнее. Дремучий лес, куда ни глянь – баба яга и кощей бессмертный. – Клавдия горячо защищала право людей жить в добром мире, пусть выдуманном, но добром. Там у людей есть право на счастье.

– Кощей Бессмертный? Так не гляди на меня. – Роман рассмеялся. Костыль не самое приятное украшение. Символ беспомощности, запаха пота и натертых до крови подмышек.

– Ну, не ты, Рома. Ты совсем другое дело. Что мы в жизни видим.

– Зато спокойно. Все идет так, как должно. Рождение детей, старость, смерть, все приходит по раз и навсегда заведенному порядку.

– Что мы видим, – продолжала Клава, – сплошная серость. Я понимаю, в жизни есть место подвигу, порой незаметному. Любовь, которую мы находим, теряем. Не знаю, как об этом сказать. Хочется чего-то яркого. И что б непременно с тобой это случилось. Мы живем в ожидании чуда.

– Конечно, – Роман улыбался. – Тебе бы хотелось так жить, как в этих книгах? Мне тоже.

– А то! Хотелось бы. Ладно, не отвлекай. – Клава уткнулась в счастливую жизнь бумажных страниц. Разбередил душу этот санитар.

Около часу ночи Роман отложил книгу и пошел на обход палат. В коридоре тишина. Он останавливался у дверей. Прислушивался. В некоторые палаты заглядывал. Может, кому помощь нужна. Возле тринадцатой задержался подольше. Приоткрыл дверь. Услышал голос больного, заметившего полоску света, пробившуюся из коридора.

– Сестричка. Сестричка. – Тихий голос, в нем и надежда и боль.

Роман вошел.

– Не сестричка я. Брат. Медбрат. – Роман прикрыл за собой входную дверь. Прошел в палату, освещенную одиноким фонарем на дорожке за окном.

– Слава тебе, господи. Медбрат. Мне бы эту, утку. – Звучало, как мольба, надежда беспомощного на простое сочувствие.

– Сейчас сделаю. – Роман включил настольную лампу. Помог больному с судном. – Ну, вот, парень. Сейчас все сделаем.

– Наконец хоть мужик. А то знаешь, стыдно. Когда беспомощный калека. Одни бабы тут.

– Ничего. Сейчас я тут. – Как хорошо Роман понимал этого парня. Судьба бывает жестока. Смерть, которую он представлял собой, может примирить человека с жизнью. Как не справедливо. Жестоко. Аллилуя, аллилуя. И жизнь вечная. Смертью смерть поправ.

– Вот я и говорю, хоть кто-то. Хоть один человек. Не бабы. – Вот так, простой мужской шовинизм. И женщины этим грешат.