Детство

Не век же при себе держать, в вату завёрнутым?

Прасковья же Леонидовна и тётка моя, они другому Богу молятся, так вот. Злому какому-то. Тому, который за дразнилки обидные медведей на детей напустил[28 - Желающие могут читать Ветхий Завет, «страшилок» такого рода там предостаточно.].

Может, оттого они неласковые, что и сами злому Богу молятся, а не доброму Боженьке? Я хотел к попу с энтим вопросом подойти, ан передумал. В деревне-то, когда от болести очнулся и беспамятный совсем был, мне за вопросы-то прилетало, и не раз!

В село когда ездили, где церква есть, я тоже ведь батюшке Никодиму вопросы задавал.

Когда простые, то оно и ничего, отвечал. А потом Тот-кто-внутри через меня свои вопросы уже задавать решил. Сложные, господские. Я ишшо не знал про него – так, мысли всяки-разные в голове всплывали, а где чьи, не разбирал.

Так-то вроде простые, но с подковырками, вот батюшка и осерчал. Мне попервой выговорил, а потом тётке. Воспитывает, дескать, не так. Ну и влетело. Вожжами-то иль ухи крутить она поостереглась по болести моей, но придумала всяко-разное.

В наказание, знацича.

Так и здеся. Если хозяйка батюшку хвалит, то это какой-то не такой батюшка. Неправильный. Вся округа знает, кака-така есть Прасковья Леонидовна. Ея душеньку не баньке парить нужно, а как самовар от золы отчищать! Скребсти!

Словеса ласковые, оно конечно да, но толку-то? Приходит когда вот така обласканная с церквы, да и за старое. Только теперича вроде как от грехов отчистилась. Слабенький батюшка-то – даром что соловей, ан и дух у не соловьиный-то.

Окромя как петь и не умеет ничегошеньки.

Я вот думаю, что не простит её Бог, за мои волосья-то выдранные. Ить виноватой себя не чует, хотя вчера вот совсем впусте на меня-то накинулась! Грех ея передо мной, а не перед Богом. Ан не повинилася передо мной – значица, и не простил я грех тот. Остался на душеньке висеть, так-то!

С привычками ея такими я и вовсе плешивым стать могу, ишшо до того, как усы под носом расти почнут.

Мало что не клоками выдирает, а иногда и с кровью, волосья-то. И норовит, сволота такая, с висков, где вовсе уж болюче.

Поговорили бабы, и разошлись, значица. Теперя и мне надоть, пока…

– Хозяйка зовёт! – Высунулся из дверей Лёшка, тут же прячась обратно от стылого с сыростью ветра. Ну и вообче. Чтоб я, стал быть, на него не взъелся. Знает ужо, что не по сердцу мне работа така поганая.

– Вот же же! – Чуть в сердцах ногой сито с золой не опрокинул.