Высшая проба. Брат мой, друг мой

– Где указ? – справился у него, вспомнив о своем намерении докопаться до всех деталей этого странного происшествия.

– Вот, – капитан подал скрученный в трубочку лист и у меня сразу испортилось настроение.

Не узнать бумагу особой выделки с потайными вензелями и гербами, на которой писались указы Гарла, было невозможно.

Всего несколько строк, написанных витиеватым каллиграфически прекрасным почерком обрушились на мою голову неподъемной, будто гора камней, тяжестью.

Король приказывал Густаву оказать магу южного ордена самую действенную помощь в срочной встрече с воспитанником королевы-матери Януаром Невельсом.

И подпись.

И печать.

Зубы свело неожиданной оскоминой, словно я разжевал горсть зеленого крыжовника.

Неужели можно так просто продать парнишку, с малых лет жившего в твоей семье на правах младшего брата, если этого пожелал могущественный южный орден магов?

И как мне теперь разговаривать со старшим братом? Но главное, как уберечь и где спрятать Яна от этого преследователя?

– А почему ты вообще выполняешь приказы Гарла, – рассвирепел я неожиданно даже для себя, – если присягал мне?

– Я и ему присягал, почти тринадцать лет назад, а до этого служил вашему отцу, – мрачно процедил он и положил передо мной второй лист.

 – Это прошение об отставке.

– Не принимаю! – с несказанным наслаждением порвал бумажку в клочья. – Ты тут наворотил дел, выжил из дома моего брата, а теперь побежишь под крылышко к королю? Слишком жирно тебе будет.

Ищи Яна где хочешь, и пока не найдешь – никаких отставок. Не захочешь – объявлю преступником.

Захватил указ и стремительно вышел из кабинета, не глядя на застывшего статуей капитана, которого еще утром считал самым преданным человеком во дворце.

И лишь добежав до своих покоев, вспомнил, что таки не задал ему еще пары важных вопросов. Впрочем, это обождет, мне давно хотелось умыться и переодеться.

Но едва войдя в свои покои, заметил записку, которую мог оставить только Ян.

Лишь у него была привычка сворачивать листок тугим квадратиком и засовывать в зубы серебряной статуе волка, служившей ручкой пресс-папье.

Не помню, как оказался около стола, как развернул листок обычной бумаги. Но едва начав читать, невольно начал улыбаться. Он вовсе не злился и не обижался, в сердитом настроении таких записок Ян не стал бы писать.

И намеки вполне понятные, мне, разумеется.