Дольмен

К вечеру Елене удалось наконец, при помощи пещерных орудий, родить живой огонь. «Терпение и труд все перетрут!» – воскликнула она победоносно.

Лучина – целый пучок сухих сосновых щепок – была у ней наготове и тут же занялась от живого огня, а от соснового факела мигом вспыхнули дрова, тщательно уложенные в устье печи.

– Вот тебе и живой огонь! – сказала она любопытному ворону, который залетел в окошко и теперь умащивался на ее плече. – А ну кыш отседова, образина! – согнала его Елена.

 – Сожрал птенчика-то, поганец, ни стыда, ни птичьей совести!

Ворон каркнул: «Чэт! Тхачэт!»

– Да ладно тебе оправдываться. И хватит придуриваться, каркай давай по-русски! А то говорить с тобой не буду, понял?

Уже на жар печи, рожденный живым огнем, Елена поставила ведра с молоком, а еще чугунок и пару кастрюль. Ворон, сидя на вешалке, над бараньей шапкой, висевшей на гвозде, вертел головой, наблюдая за ее действиями то одним, то другим желтым глазом.

Печь топилась жарко, теперь надо было дождаться, когда вскипит молоко и взойдет луна. Обернутая в газету книга бабушки Медеи лежала, открытая, на столе.

Елена успела «поймать» молоко – и оно не сбежало. Молоко пришлось кипятить в два захода. И то маленькая ванна оказалась наполнена не до краев, но Елена решила, что все ж таки поместится в молоке. Под рукой у нее были остальные компоненты рецепта молодости: прокрученный через мясорубку корень прометеевой травы, залитый серной мацестинской водой, – в пластиковой бутылке и граненый стакан, наполненный желчью черного барана.

Ночь уже опустилась над горами, и золотая луна с пятнышком драконьей татуировки на щеке поднялась из-за горы. Елена опрокинула в ванну с молоком стакан желчи, размешала обломленной с ивы веткой, потом вылила туда же серную воду с корнем прометеевой травы, еще раз помешала, попробовала локтем молоко, не горячо ли, и стала торопливо раздеваться.

Луна светила во весь накал, но стены богатырской хатки надежно укрывали ее от человеческих глаз, и все же Елена раздевалась, полусогнувшись, стесняясь своей дряблой наготы, бесстыдно открывавшейся весенней ночи, полной луне, соседнему хребту, ворону, молча смотревшему на нее с крыши дольмена. Ива шелестела, перебирая похожими на пальцы листьями.