Дольмен

Елена, приподнявшись на цыпочки, аккуратно сложила одежду рядом с вороном: желтый свитер с бусинками, брюки от спортивного костюма, подаренного Алевтиной, нижнее белье, старые, стоптанные туфли она оставила возле ванны – и сказала ворону:

– Ну, смотри, остаешься за охранника.

Ворон ответил: «Сесыппуна» – и, снявшись с места, ловко влетел в дыру богатырской хатки.

– А ты куда?! – заорала Елена, попыталась даже заглянуть через ванну с молоком внутрь оконца, но там была сплошная чернота.

Попробуй найти черного ворона в черном дольмене, особенно если его там нет. Вслух она сказала: – Сесыппуна да сесыппуна, интересно, что это такое? – С этими словами, держась за края ванны, залезла внутрь и неловко опустилась в молоко, где ее никто уже не мог увидеть.

Елена погрузилась в молоко с головой. Горячий красный свет вспыхнул перед ее глазами и сейчас же разлетелся на тысячи оранжевых, желтых и белых звезд, которые превратились в лица никогда не виданных ею людей, – это были живые, реальные люди, лица сменялись, наслаиваясь одно на другое.

Кто они такие? Когда, в какие времена жили? Или не было их никогда? Не хватало только Алевтины, чтобы взять у них интервью. Вдруг луна, висевшая над горой, снялась со своего места, желтым снарядом промчалась над пропастью и, пролетев над Еленой, проникла в круглое оконце богатырской хатки, которое оказалось как раз ей по мерке. И луна застряла в окошке! Она была теперь по левую сторону от нее, Елена могла бы, вытянув руку из воды, дотронуться до круглоликой. Елена поднялась из ванны, как из гроба, и приблизила голову к луне, пытаясь вплотную разглядеть светило. И тут кто-то схватил ее за волосы и, вывернув голову, потащил внутрь. Она оказалась то ли внутри луны, поглотившей ее, то ли внутри богатырской хатки и стала куда-то падать. Так она и знала! Нет там никакого пола, это бездонный колодец. Она поглядела кверху: луна, как положено светилу, сияла далеко вверху. Она догнала ворона: Загрей, кувыркаясь, но трепеща крыльями, пытаясь лететь, падал рядом с ней, она видела его невозмутимую птичью морду, увеличившуюся вдруг до размеров человечьего лица. Он молчал: не каркал и не разговаривал, и Елена тоже помалкивала. Она считала про себя. Успела сосчитать до сорока, и они ухнули в не жгущийся мягкий огонь. И тут она взорвалась, она все сознавала и видела, она сама была этим долгим взрывом.