Целуя девушек в снегу

Мучился Васька три дня. Его постоянно рвало с кровью, и лишь после того, как в него вливали несколько ложек молока, он успокаивался и, постанывая, засыпал у нагретого бока печки. На третьи сутки он перестал пить, есть и вставать, а к вечеру отбыл в кошачью страну вечного лета. Я растерянно гладил длинное и потяжелевшее тело, а дед завернул Ваську в тряпицу и куда—то унёс, вернувшись через час. Я не спрашивал, куда он дел умершего, впрочем, навряд ли дед захотел бы вдаваться в подробности.

Последняя наша кошка, Муся, модница черепахового окраса, с крючком на конце хвоста, очень ласковая, отлично ловившая мышей, но хронически беременная, оказалась сожжена очередным ухажёром матери, когда в третий раз за полгода принесла пять маленьких слепых котяток.

Он, ненавидевший Муську, регулярно её пинавший, сложил кошачье семейство в картофельный мешок и отнёс в школьную котельную. Не знаю, в курсе ли происходящего была мать, скорее всего, да. Но нам, детям, ничего не объяснили, для нас Муся просто ушла и не вернулась.

О произошедшем далее я узнал со слов одноклассника, кудрявого Гули, чей отец работал в той кочегарке. Итак, Петрович притащил мешок в котельную и попросил у дежурных разрешения сжечь старый мусор. Дверь топки нехотя отомкнули, и он бросил туда свой груз. Затем случилось самое страшное. Изнутри раздались дикие, почти человеческие крики, и дверцу слегка приоткрыли, собираясь глянуть, что там творится. И из огня, дымящейся кометой с воплем выскочила обожжённая до мяса кошка, заметавшаяся по помещению.

Все опешили, но дверь кочегарки из—за жары стояла открытой, обгоревшее животное выскочило на улицу и исчезло в зарослях кустов черёмухи, оставив после себя запах палёной шерсти и мяса. О сцене у топки рассказал Гуля со слов папаши, а я набрался смелости и задал вопрос, с чьего ведома это произошло, матери.

– Не знаю, о чём ты! – смутившись, не глядя в глаза, отрезала она. – Впервые слышу!

Но именно в тот момент я и понял, – она прекрасно обо всё осведомлена.

Как обычно, в Питерку автобус прибыл почти пустым, привезя меня и ещё пятерых человек, среди которых я никого не знал. Около шести часов вечера я уже находился дома и, переодеваясь, рассказывал матери, как всё прошло. То ли от жары, то ли от новых волнующих ощущений, подскочило давление, разболелась голова, и я не стал ничего есть, а выпив стакан отвара пустырника, ушёл к себе в избушку и, задёрнув на окнах занавески, прилёг отдохнуть.