Целуя девушек в снегу

– Не надо его трогать! Вы разве не понимаете, он напуган? Барсик, Барсик, успокойся, скоро домой приедем! Я тебе молочка налью! – женщина в панаме стала с нежностью гладить кошачью голову, и пояснила окружающим:

– Вот на дачу везу, тяжело ему в городе, исхудал весь, пусть на травке, на свежем воздухе порезвится!

– Мьяяяя! – протестующе собиралась продолжить рыжая голова, но женщина в панамке ладонью ловко втолкнула её обратно в сумку, и вжикнула замком, оставив комнатному тигру небольшое отверстие для воздуха.

Из темноты немедленно показался розовый нос, а потом высунулась рыжая полосатая лапа и принялась когтями хватать пространство, надеясь за что—нибудь зацепиться. Но зацепиться оказалось не за что, поэтому лапа под раздражённое урчание втянулась обратно в сумку, опасно зашевелившуюся на коленях дамы, норовя съехать на пол.

– Барсик! Сиди спокойно! – хлопнула панамчатая сумку по боку.

– Мряв! Шшшш! – выругались там, но затихли.

С интересом наблюдая за этим аттракционом, я жалел об отсутствии у нас теперь своих котов.

На протяжении деревенской жизни, с нами рядом всегда находились Мурзики, Муси, Барсики, Тишки и так далее. Даже один Барон был. Мать предпочитала котов, расправляться с кошачьим потомством, топя новорождённых в ведре с водой, мало кому доставляет радости. Зверюги держались независимо и могли почти по неделе не возвращаться с гулянки. Затем приходили грязными, исхудавшими и измученными, наедались и заваливались на целый день дрыхнуть. А вечером просыпались, потягивались, снова заглатывали двухдневную норму еды, и сваливали в неизвестном направлении. Зимой они исчезали на длительное время гораздо реже, дрыхли целыми сутками у тёплой печки, словно набираясь сил перед предстоящими им весной и летом похождениями. Толку от них имелось немного, но они, хотя бы, чуточку развлекали меня и брата. Ни один из живших с нами кошаков не умер возле хозяев, они просто исчезали, не возвращаясь из забега по окрестностям. Лишь Васька, бабушкин кот, скончался на наших руках. Этот чёрно—белый крупный котяра, мускулистый, вечно исцарапанный, с порванными ушами и упрямым характером, редко ночевал дома, со злобным утробным воем гонял мелких собак и соседских котов, но вместе с тем, как—то по—особому добро мурчал и улыбался, когда мы гладили по короткой жёсткой шерсти, взяв бродягу на руки. Он иногда притаскивал на веранду пойманных и придушенных хомяков, и эта страсть к охоте кота и сгубила. Однажды в январе он сожрал отравленного хомяка.