Опекун

Хотя на месте опекуна я бы посадила себя в клетку. Кровать широкая, личная ванная комната, не такая большая, как в моей квартире, но тоже сойдет. Питбуль (а она так и не представилась) заявляет, что завтрак в восемь утра. Она придет за мной.

Выходя из комнаты, она закрывает дверь, а я слышу, как щелкает замок.

Нет, все же я в клетке.

Восемь утра наступает раньше, чем я рассчитывала.

Я так и не поспала, хотя пыталась. Сначала, как только захлопнулась дверь за домработницей, я бродила по комнате и осматривалась, занимаясь поисками.

Что именно искала – не знаю. Против воли меня здесь удерживать не могут. Мне восемнадцать и я имею право выйти из этой чертовой пещеры и вернуться к себе. Правда опекуну наплевать на мои права: он все же управляет активами семьи, а не моей личной жизнью. Пожалуй, стоит ему об этом напомнить, но следом возникает вторая проблема – меня могут вернуть в полицию и тогда придется отвечать за вечеринку по полной и мне кажется, что всем будет наплевать, что организовывала ее Лекси, а не я.

В пять утра я хотела позвонить подруге и высказать все, что о ней думала, но поздно спохватилась – мой телефон остался в полиции.

До Лекси доберусь позже. Возможно, нам пора прекратить общаться. Если я все еще хочу дожить до двадцати пяти и получить свое наследство в полном объеме.

Покрутившись сначала у одного окна, потом у второго, так и не смогла разглядеть двор. Потом отправилась в ванную, умылась, нашла зубную щетку в упаковке, которой воспользовалась, чтобы вывести отвратительный вкус изо рта, и вернулась в спальню.

В восемь утра начинается новый день в новом доме.

Замок щелкает, будто кто-то снимает с предохранителя пистолет. В горле сохнет.

Кого я жду? Питбуля или опекуна? Мне кажется, что он войдет в комнату, посмотрит на меня теми черными от гнева глазами и уйдет. А я останусь гнить здесь и вряд ли протяну еще семь лет. Но на пороге к моему облегчению появляется домработница. На ней тот же серый безликий костюм. Волосы собраны на затылке, руки сложены перед собой.

Она смотрит на меня не так пронзительно, как глянул ночью опекун, но я все равно съеживаюсь от этого взгляд. Словно меня ругают.

Я ненавижу, когда меня ругают.

С одиннадцати мне пришлось учиться быть хорошим ребенком, как бы тяжело это ни было. Я не давала повода для сомнений, кроме вчерашнего вечера и теперь (впервые, черт побери) все может полететь в тартарары. От этого настроение падает ниже плинтуса.

– Доброе утро. Идемте.