Любовники в заснеженном саду

Черт знает что, даже на романтическое воспоминание не тянет, слишком уж непрезентабельно… Ни один влюбленный не подарит такую дешевку…

– Значит, уходишь?

– Пора. Хозяин ждет, – соврал Никита.

– Ну-ну, передавай ему привет.

– Обязательно…

Ни обиды, ни сожаления. Отказавшись от столь заманчивого предложения, Никита сразу же перестал представлять для Мариночки интерес.

…Он даже не помнил, как оказался на улице. Пыльный шелест разомлевшей на солнце листвы показался ему освежающим гулом прибоя, да и асфальт вовсе не плавился под ногами: после удушающе-страстной мышеловки, которую он только что покинул, даже Сахара выглядит раем земным.

Раем, адом…

Что-то странное происходило в доме, что-то странное… И это «странное» напрямую было связано с искусительницей Мариночкой. Нет, это было бы слишком просто… Искусительницы вьют гнезда в сердце и в паху, но им и в голову не придет влезать в чужие головы и устраивать там генеральную уборку, попутно выкидывая дорогих людей – как никому не нужные, старые вещи.

Никита тотчас же попытался забыть – и о доме, и о Мариночке, но стоило ему только вставить ключ в замок зажигания и повернуть его, как, казалось бы, навсегда забытые строчки считалочки всплыли сами собой:

…Ибо тот, кто в рот

Камень сей берет,

Редкий дар имеет:

Ворожить умеет…

Камень… Стекляшка в дешевом серебре на безымянном пальце.

Надо же, дерьмо какое!.. Нет, никогда… Никогда больше он не переступит порог этого дома!..

* * *

…Клятва была нарушена в сентябре.

Двенадцатого, если быть совсем уж точным. В день рождения Инги. Это был второй день рождения Инги без Никиты-младшего. И Никита совершенно забыл о нем. Потом он даже не мог объяснить себе, как это могло произойти. Обычно они праздновали его только втроем – Инга, Никита и Никита-младший. Странная традиция, прижившаяся в их доме вместе с рождением сына, связана с поездкой в маленький форт у Кронштадта.

До форта они обычно добирались на стареньком катере Левитаса. Митенька салютовал святому семейству выстрелом пробки из бутылки шампанского и почтительно убирался из дня рождения. До самого вечера.

До самого вечера – только они и островок, выложенный красным потрескавшимся кирпичом. И Залив.

Ровно пять лет.