Любовники в заснеженном саду

– На молодой девушке, – голос Джанго вдруг стал глуше, и в нем отчетливо проскользнули влажные, частнособственнические нотки.

– Он и сам еще не старый…

– Да… Не старый, – она тотчас же укротила голос, как укротила собаку десять минут назад. Теперь в нем не было ничего, кроме вежливого равнодушия.

– А вы знакомы? – Никите не стоило задавать этот вопрос, и все же он не удержался.

– С кем?

– С Окой Алексеевичем… Или с его женой…

– Не имею чести.

Как же, как же, не имеешь чести! Эта честь и яйца выеденного не стоит, за эту честь ты и гроша медного не дашь, вон как ноздри раздуваются!

– Значит, вы подружка Толика?

Только теперь она повернулась к нему.

И смешно сморщила нос.

– А что, не похожа?

– Нет, – честно признался Никита. – Уж слишком для него хороши.

– Я тоже так думаю… А для вас?

– Что – для меня?

– Для вас – не слишком?

Уж не флиртовать ли она с ним надумала? Ха-ха, сначала хозяйская Мариночка, теперь вот странная девушка по имени Джанго… Прямо паломничество какое-то… Хадж, ей-богу.

К Никитиному сердцу, подозрительно смахивающему на отполированный вечностью священный камень Кааба. То ли у красивых девушек под занавес лета плавятся мозги, то ли тип прянично-латинского миндалевидного любовника популярен гораздо больше, чем Никита предполагал.

– Для вас – не слишком? – она все еще ждала ответа.

– И для меня – слишком.

– Да вы не волнуйтесь так, – с готовностью рассмеялась девушка.

 – Никто не собирается вонзать клыки в вашу семейную жизнь.

Никита перехватил цепкий взгляд Джанго, устремленный на его слегка потертую, слегка сморщившуюся от потерь обручалку.

«А никто и не волнуется, дорогая, никто особенно и не волнуется… Разве что твой взгляд настораживает – из их придонного карего ила так и прет едва заметная желтизна: почти такая же, какая была в глазах у псины, которую ты приручила…»

– Никто и не волнуется, – пробухтел Никита, слегка притормаживая у указателя на пришедшую в упадок усадьбу Олениных.

Этот обветшалый литературный памятник был знаменит тем, что в нем (по словам настоянного на коньяке пушкиноведа-любителя Левитаса) великий русский поэт дважды по пьяни падал в местный пруд и трижды – опять же по пьяни – овладевал дочкой хозяина у ныне спиленного дуба, трухлявые останки которого были обнесены невысокой оградкой.