Смерть на кончике хвоста

А она – она уже взрослая женщина. Пора покупать крем от морщин. Интересно, сколько еще продлится их связь?..

– Он не даст тебе роль Калигулы.

– Я знал, что твой Саня – харып. И театры у вас харыпские, – лениво и без всякой злости протянул Джава.

«Харып» – было его любимым словечком. Узбекский эквивалент жлоба. Но «харып» – это нечто большее, чем просто жлоб. Жлоб в квадрате, жлоб в кубе; жлоб, который наливает ирландский ликер в граненые стаканы, моется только в бане и только в честь праздника взятия Бастилии… И никогда по достоинству не оценит его, Джавин, талант.

Потолок харыпа – рок-опера «Иисус Христос – суперзвезда» и псевдосексуальные опусы Романа Виктюка.

– Езжай в Голливуд, – устало сказала Наталья.

– Ты думаешь?

– Это Саня так думает. А я просто передаю его пожелания – режиссерские и человеческие.

– В Голливуде тоже харыпы, – Джава снова уткнулся в книгу. – Только свои, американские.

Наталья вздохнула, поднялась с дивана и направилась к выходу.

– Ты куда? – спросил Джава.

– Дежурить. У меня еще кухня, туалет и ванная.

– А-а…

И все, никаких телодвижений. По графику, вывешенному в общей кухне, они дежурили две недели: это соответствовало количеству человек, проживающих в комнате. Джава этот установленный десятилетиями порядок игнорировал напрочь. В гробу он видел чистку чугунной ванны и раковин, заплеванных зубной пастой. Быт совсем не приставал к нему, он каплями отскакивал от Джавиного худого, безволосого, совершенного тела.

Джава казался персонажем элитарного западноевропейского кино, в котором герои пользуются туалетной бумагой только для того, чтобы стереть со щеки губную помаду героинь.

– Может быть, ты поможешь мне? – неожиданно для себя спросила Наталья.

Джава поднял на нее ленивые азиатские глаза.

– Что?

– Может быть, ты поможешь мне? Сколько можно валяться на диване?

Она произнесла это впервые за год их совместной жизни. И это был бунт. Бунт на женской половине дома.

Отказ от безропотной стирки носков и ночного переписывания от руки всех Джавиных ролей из всех пьес. И двойного наряда на помывку коммунального сортира.

– Знаешь что, Джава, – с неведомым доселе наслаждением произнесла она, – сам ты харып. Чесночный узбекский харып.

Это была чистая правда. Джава обожал чеснок. Чеснок являлся его альтер эго, его доминантой, приправой к выученным и невыученным ролям, приправой к Бродскому, приправой к сексу.