Ритуал последней брачной ночи

– Она работает на Стаса? – Монтесума видела меня насквозь.

– В некотором роде. Так вот, с ней случилась большая неприятность. Один ее клиент… – Я набрала в легкие воздуха, вытянула руки по швам и сиганула в бездну: – Один ее клиент заснул и не проснулся.

– Остановка сердца?

– Можно сказать и так. Ему воткнули нож в грудь.

– А куда же смотрела твоя приятельница? – Монтесума раздула ноздри.

– В противоположную сторону. Она любит спать на правом боку.

– То есть ты хочешь сказать, что она легла в койку с любовником, а проснулась с трупом?

– Ну да! Все видели, как они… – Я перевела дыхание.

 – Приятельница и ее клиент… Как они входили в номер. Все видели, как она оттуда выходила. Уже одна.

– А труп остался лежать?

– Ну, не могла же она унести его в ридикюле, правда? И в карман он не влезал… Словом, теперь девчонка подозревается в убийстве.

Монтесума откинулась на спинку кресла и опустила ресницы.

– На ее месте я наняла бы себе хорошего адвоката, – сказала наконец она.

 – Или унесла бы ноги из страны. Куда подальше и пока не поздно.

– Исключено, – я грустно качнула подбородком.

– А башка у нее варит? – цинично спросила Монтесума. – Если варит – пусть найдет себе лоха из ментов. Убедит в своей невиновности… Подмахнет получше, если так уж необходимо.

– Зачем?

– А ты не понимаешь? Чтобы перестать считаться убийцей, нужно найти того, кто действительно убил, – Монтесума наставительно подняла палец. – А вообще, пришли ее ко мне, ненавижу истории из третьих рук…

– Отлично, – резюмировала я, хотя ничего отличного в этом не было.

 – Я передам ей…

Выбросив из кресла свое точеное тело, Монтесума подошла к противоположной от нас стене и аккуратно приподняла шторку, задекорированную под гобелен. За шторкой открылось окошко в зал (я догадывалась, что из зала окошко смотрится самым невинным зеркалом).

– Мое новое приобретение, – надменно сказала Монтесума, кивнув подбородком в сторону того самого стриптизера-культуриста, которого осаждала толпа бабцов.

За бесстыжие плавки стриптизера были заткнуты купюры.

– Очень миленький, – только и смогла выговорить я.

– Знаешь, где они у меня? Вот здесь, – она сжала кулак. – По струнке ходят. Я с них по три шкуры сдираю. Думаю открыть небольшой бордельеро. Для богатых клиенток. Хочешь этим заняться? У тебя получится.

Я разинула варежку. Бедняга Монтесума-Чоколатль! Несколько лет, проведенных в вольере у Стасевича, сделали ее мужененавистницей.