В неожиданном рейсе

Любое кумеканье про другого – грех презренный. Неужто не поймут?

Убеждаясь в правоте будущего поступка, глянул в каютное зеркало. Чтоб поточнее к тому действию примолвить? Наверное, то, что док на волшебном стекле увидел. Отражённый двойник был горд заново бросить вызов штафиркиной судьбе. Мягкие, плоховато очерченные черты лица закаменели суровостью биться до пуха и праха. Ва-аще незнакомый моряк-оторвист, которому за честь подражать. На моменте он и Фёдор сдвинули кепки набекрень. «Покамест хорош. Айда на караван!»

Там уже шабашили при завидном взлёте духа.

– Э-э-эй, ну ты, нет, вы зачем?!

– Продолжить на серьёзе помогать.

Из прозвучавших глаголов, ручающийся тут за всё скроил дивную фразу:

– Ага, продолжить психов из нас лепить, да ещё мы помогать тебе в том обязаны?! Канай(!) живо в тепло, не копенгаген![13 - Не копенгаген (сленг.) – здесь обыгрывается английское прилагательное – некомпетентный.

Подавленный старпомовским красноречием, Фёдор понуро развернулся в сторону надстройки. Его гонитель на пределе бешенства, неотделимого от настоящего восхищения, театрально орал:

– Держите меня, держите! Психа только что им сотворённого! Прячьте ломики! Как же Фёдора с того дня зауважали! Всякий мыслимо примерил случай на себя. Никто, к общей догадке, на второй выход не тянул. А ведь это что ни на есть завзятые коряги-мореманы.

Когда закончился рейс приходом в Архангельск, героический док сдавал новому водниковцу тоже самое количество шприцов, бинтов, таблеток. Предъявлять почти весь уничтоженный спирт не имело никакого смысла. Взяли да допили. Самое время кое в чём новенького просветить.

– Главное, – внушал, – если что, не теряйся. Все, все помогут. Костьми лягут, но выручат. На твоё счастье Игарка отпала до лета. Короче, успешней меня прибарахлишься».

Коллега Фёдора не поспевал воображением за изумительностями судовой жизни.

– Двинем сейчас к другу-старпому. Акт передачи подписывать. В каюте у него и продолжим. Пора вискаря(!) тебе попробовать.

Боже ж ты мой! Как великолепно выглядел эскулап, прощаясь. Ничего наивно-гуманитарного не улавливалось в нём. Характерное отныне выражение лица, наконец, приобрело остойчивость к разным бедам и напастям. Это был действительно свой среди своих.