Контроль

И тут же, дверку растворив, мастер Никанор:

– Штой ты, Настасьюшка, домой-то не спешишь?

– Вы же знаете, Никанор Иваныч, что нет у меня дома.

– Где же ты, Настасьюшка, ночи проводишь?

– Здесь и провожу. Негде мне больше.

– Непорядок. Кто узнает, подозрения пойдут: не ты ли ночами стекла толченые в станки сыпешь? Сама знаешь: враги кругом да вредители. Тут же вспомнят, что родитель твой большим воинским чином был, да врагом оказался. А яблочко от яблоньки… В НКВД донесут…

– Я тогда, Никанор Иваныч, на вокзал пойду или в сквере на лавочке.

– Поздно. Если одну ночь в цеху уже провела, этого и достаточно. За такое в наше время сажают. Заметут тебя по вражьей статье. Но ты не бойся. Я за тобой давно слежу. Я за тебя горой. Со мной в дружбе состоять будешь – никому не донесу.

– Спасибо, Никанор Иваныч.

– Сюда иди. У меня же в кабинке и матрас есть, и укрыться есть чем. Там и спи каждую ночь.

– Никанор Иваныч, я уж как-нибудь.

– Сюда, говорят, иди!

И прижимает ее всю, и охватывает.

Жаром дышит, и несет от него водкой с чесноком. У Никанора глаза жеребячьей кровью налиты, дышит печью огнедышащей. Вцепился ей в плечи лапами. Не отпустит. Злость аж капельками с зубов каплет. Такому не откажи. Растерзает.

Чуть расслабила Настя плечи свои, и Никанор совсем навалился. Тут она его легонько правым коленом и двинула. Согнулся Никанор, Настю отпустил, руки туда прижал, где ноги сходятся. А это тот самый момент, о котором каждый самбист мечтает. Сцепила Настя обе кисти замком в один кулак, вознесла его выше и врубила мастеру своему по загривку.

Охнул Никанор, на оба колена пал. Это совсем хорошая ситуация. Знает Настя, что бить его надо, пока на коленях. Не дать вскочить ему. А то лопатой зашибет, никакое самбо не поможет. Поэтому – еще один удар и по тому же месту. По загривку. Но теперь уже ногой: правое колено к подбородку и разгиб резко вниз. Ребром ступни по шее. Охнул Никанор.

Тут бы ему и объяснить, что, мол, промашка вышла и не хотел он ее обидеть. И уж рот открыл, а она ему ногой в дых так двинула, что булькнуло-чавкнуло в Никаноре, и все слова разом забылись, а если бы и вспомнились, так не продохнуть, не то что слово вымолвить.

А она его пяткой сверху вниз по печени или еще по какой-то внутренности чувствительной так двинула, что пошли круги зеленовато-фиолетовые. И уж ботинки обувает.

Обула. Теперь тот же прием, но только ногой, обутой в большой несгибаемый пролетарский ботинок, – по внутренности чувствительной.