Вайделот

«Если под “добрым и разумным” святой отец подразумевает костры, на которых рыцари Тевтонского ордена сжигают язычников, то у меня с ним – серьезные разногласия», – со скепсисом подумал менестрель, не отличавшийся повышенной набожностью.

– Что ж, против разной нечисти у меня есть некие заклинания, которым научили меня сарацины, – сказал он со значительным видом. – Да вот только уместны ли они будут в присутствии такой персоны, как вы, ваша святость?

– Еще как уместны! – горячо воскликнул монах, почувствовав в пустом желудке голодный спазм.

 – В этом есть, конечно, доля греха… но я заранее отпускаю тебе все твои прегрешения, сын мой, только верни мне мой обед!

– Наш обед, – мягко, но требовательно поправил его Хуберт.

Монах посмотрел на него с подозрением, но лучистые голубые глаза юноши светились такой простодушной наивностью, что он мысленно попенял себя за излишнюю недоверчивость.

– Именно так, сын мой, – наш обед, – ответил монах и добавил с отменным фарисейством: – Ибо делиться с ближним – одна из главных заповедей моего ордена.

– Что ж, тогда приступим…

Менестрель достал из своей сумки деревянную чашу, налил в нее воды из фляжки и, бросив туда белый порошок, начал бормотать какую-то абракадабру. Монах, знаток многих языков, как ни прислушивался, не мог понять ни единого слова. Хуберт не стоял на месте; он начал передвигаться по полянке, все ближе и ближе подходя к обступившим ее деревьям. Неожиданно вода в чашке закипела, забурлила, и из нее повалил белый дым.

Монах от страха прикрыл глаза руками, и в этот миг юноша дернул за конец хорошо замаскированной бечевки, свисавший с дерева.

Тушка косули едва не свалилась святому отцу на голову. От удивления у него отвисла челюсть. Чудо! Бродячий музыкант явил ему настоящее чудо!

– Велика милость твоя, Господи! – возопил он в экстазе, поднимая руки к небу. – Благодарю тебя от всей души!

– Ах, как сильно я устал… – томным голосом простонал менестрель. – Мне бы капельку вина, чтобы немного подкрепиться…

– Конечно, конечно! Непременно вина! – с этими словами сияющий монах сунул ему в руки свою вместительную баклажку.

Хуберт присосался к ней, словно телок к коровьему вымени. Глядя, как он пьет, монах забеспокоился и начал проклинать свою глупую щедрость, – ведь можно было плеснуть немного бодрящего напитка в чашу! – но промолчал. В данный момент возвращенный сарацинскими чарами обед весил в его глазах гораздо больше, нежели то, что плескалось в баклаге.