Песнь Самайна

На полу блеснул охотничий нож.

Позволив лишний раз ударить себя, Рогнеда извернулась и схватилась прямо за кривоватое лезвие.

Ладонь обожгло болью, но северянка упрямо перехватила нож за рукоять и резко выставила его перед собой.

Бабы шарахнулись от окровавленного лезвия.

Рогнеда, пошатываясь, встала. Та, кому принадлежал нож, шагнула к северянке, и Рогнеда быстрым рывком схватила её, прижимая лезвие к шее.

Баба захрипела, беспомощно смотря на своих соучастниц.

«Открывайте!» – Рогнеда резко кивнула в сторону двери.

Бабы не пошевелились.

Тогда северянка прижала лезвие посильнее, и по шее её заложницы поползла тонкая струйка крови.

– Да откройте вы эту проклятую дверь! – заверещала баба, зажмуриваясь.

Её послушались.

Одна кинулась к двери, стукнула пять раз, и та отворилась. За ней показался конопатый мальчишка.

– Убили? – с широкой улыбкой спросил он, но увидев то, что творилось в избе, подавился собственным смехом.

Рогнеда вместе с пленницей медленно двинулась к выходу.

Только выйдя на порог, она убрала нож и изо всех сил толкнула бабу обратно к избе.

Не став дожидаться расправы, северянка бросила нож и со всех ног побежала прочь.

К ночи эту историю в деревне не знал только ленивый.

Ивар ворвался к отцу в хозяйскую комнату и даже не потрудился затворить дверь.

– Что ты будешь делать? Их судить надо! Они же её убили бы!

– Но ведь не убили, – спокойно ответил староста, отпивая глоток своей кислой браги.

– Ты что, так оставишь?

– Бабские разборки не моего ума дело.

– Это были не разборки! – заорал Ивар. – Они спланировали всё, как зверя в ловушку заманили и хотели убить!

– Ивар, поди прочь, – махнул староста. – Проверь, всё ли готово к завтрашней ночи.

– И ты что, хочешь, чтоб Локка с Рогнедой в круг из костров сели после такого? Чтоб убийцы вокруг них Песнь пели?

Староста с жалостью глянул на сына, будто тот был несмышлёным младенцем.

– Не сядут они в круг.

– Как?

– А вот так. В этот Самайн и все последующие никто чужаков на опушку не пустит. А коли сами заявятся, погоним силой.

– Отец, неужто позволишь…

– Это я приказал.

Ивар молча воззрился на отца, ища в его старческом лице хоть каплю жалости.

Но староста не глядел на сына. Он просто продолжал пить свою брагу, заливая ей вопящую от боли совесть.

В избе старицы угрюмый Локка прикладывал к синякам дочери её же травы.