Мозаика

* * *

Мысль о скорой разлуке придавала их ласкам особую нежность.

Юноши как бы прощались с каждым пальчиком, с каждой ложбинкой на теле своей подруги. И Розалина благодарно отдавалась, ероша волосы на головах прильнувших к её груди любовников. Переплетение плоти будто продолжало узоры природы на только что законченной ониксовой столешнице. Медленные и плавные движения тел в паване истомы всё более являли страсть, которая, в свою очередь, накаляясь и ускоряясь, переходила в грубое и беспощадное овладевание ненасытной распалённой красавицей.

И вдруг!.. В самый разгар любви в спальне Розалины внезапно от сильного удара распахнулась дверь, и на пороге… о нет!.. На пороге встал сам синьор Бернардини. Сзади него угадывались испуганные слуги с факелами и плачущая служанка Анита.

Отблески света, льющиеся на пол белоснежные простыни, обнажённые тела, от ужаса застывшие в невероятных позах, гневный старик в мерцающих сполохах огня и гнева – словом, картина была чрезвычайно живописной и драматичной!

– Святая дева Мария, какой позор! – взревел хозяин, возведя глаза к потолку, видимо, пытаясь привлечь богоматерь в свидетели.

 – Пригреть змею и двух василисков! О, где ты, святой Себастьян! Скажи, где теперь бьётся в агонии поруганная честь жены моей и честь дома Бернардини?! – казалось, ещё миг, и синьор, дабы заодно обвинить в своей неосведомлённости несчастного святого, перейдёт на пафосный стихотворный размер. – Стоит мне заявить герцогу о ваших бесчинствах, и вас посадят в тюрьму!

Первой пришла в себя Розалина.

– Это только наша история, пусть слуги удалятся.

Сеньор Бернардини резким кивком головы отпустил слуг и нервно присел на краешек кресла, не спуская своих цепких глаз с Арканжелло и Батисто, ищущих чем бы прикрыть причинные места. Розалина нашла в себе мужество улыбнуться. После чего встала и закуталась в покрывало из кашемира. Её любовники поспешили сделать нечто подобное, но были остановлены жестом купца, чей голос подобрел и даже приобрёл некоторую странную вкрадчивость:

– Не спешите! Ваш грех слишком велик.

Мои связи позволяют мне уничтожить вас, однако… – старик замолчал, завистливо оглядел их молодые тела. – Однако у вас есть возможность сменить мой гнев на милость… всякая мораль, как я уже говорил, есть порождение красоты и соразмерности… красоты и соразмерности, – старческий кадык, глотнув кулачком вверх, опустился.