Пленники замкнутой бесконечности

– Так не бывает.

– Бывает, бывает, еще как бывает. Я это точно знаю: я знаю, что я – это ты. А я себя обманывать не стану. Зачем?

– Но куда всё-таки я должен идти? Помоги мне вспомнить.

– Я же уже сказал: ты это должен вспомнить сам. Не буду я тебе помогать. Не буду, и всё.

Шёпот почему-то обиделся. Его долго не было слышно. Потом снова:

– Проснись! Просыпайся, я сказал!

– Как тебя звать?

– Так же, как и тебя.

– А как звать меня?

– Вспоминай…

Темнота стала редеть. Она стала похожа на ветхую тряпку, которую натянули на костяные пяльцы.

Кто я?

Мысли медленные, тягучие, как патока.

Я – человек. Как меня зовут? Не помню… Не могу вспомнить… Нужно постараться. Я вспомню. Обязательно. Я чувствую, что должен вспомнить. Пока не могу…

Где я?

Мысли быстрые, мечущиеся, пугливые, как зайцы.

Я куда-то шёл. Я искал что-то. Что я искал?.. Какую-то дорогу…

– Вот. Уже лучше! – снова этот шёпот.

– Если бы света побольше… я бы тогда быстрее вспомнил.

– Света? Чего проще? Глаза открой – будет тебе свет.

Нити ветхой тряпицы расползлись. Света стало так много, что резануло глаза. Юноша закрыл их, но тут же снова открыл. Больно, но приятно. Мрак напоминает о смерти, свет – это жизнь.

Меня зовут Айгур, вспомнил он.

Что-то чёрное и лохматое возникло перед его глазами. Оно не было страшным, напротив – близким и знакомым.

– Гай, – прошептал Айгур.

Пёс радостно заскулил. Парень с трудом поднял руку и вплел пальцы в лохматую гриву.

– Ну-ка лежать, животное, – раздался голос за головой Айгура. – Твои кости еще не срослись.

Голос был низкий и принадлежал, явно, старику. Айгур не понял, к кому обращались – к нему, или к Гаю, кого назвали животным?

– Лежать, я сказал, – повторил старик. – Вот же упрямая псина! Никуда твой хозяин не убежит. Ему ещё рано бегать. Так же, как и тебе, между прочим.

Старик приблизился к Айгуру, склонился над ним. Горбун увидел тёмное обветренное лицо в окаймлении белых, как снег, волос. Лицо было иссечено морщинами и шрамами, и тех и других было предостаточно. Однако коррективы, внесенные временем и стихиями – солнцем и ветром – не стёрли с этого лица печать благородства, не исказили божественную красоту и строгость черт. Мудрые тёмно-серые глаза смотрели на Айгура внимательно, но без какого-либо сострадания.